вполне реальной и рассказывала о своей не менее реальной судьбе. На языке теснились вопросы, рвались наружу, но тут на трапе раздались шаги.

Дунька вскрикнула и с шумом и плеском прыгнула за борт, в реку. На полуюте ее сменила Лидяша. Эта точно была материальна: увидев Звягинцева заголосила мерзким своим визгливым сопрано, требуя вернуть собаку и обвиняя, что несчастную сожрал ужасный Андреев кот.

— Молчать! — выдохнул сыщик едва слышно, но так грозно, что девица заткнулась на полуслове. — Во-первых, это не мой кот, а графини Ланской. А во-вторых… за собакой следить нужно, — рявкнул Звягинцев все так же тихо: и от злости, и чтобы не разбудить успевших уснуть пассажиров.

Не испытывая ни малейших угрызений совести оттого, что не стал помогать даме, он прошагал мимо Лидяши прочь с полуюта и направился к себе в каюту. Ни на скандалы, ни на поиски Киси сил уже не было.

Но в каюте, лежа в уютной, пахнущей лавандой темноте, он все никак не мог заснуть, перебирая события этих двух суматошных дней, улики и показания, которые им удалось собрать. Вспомнил, что так и не подошел к госпоже Толь, что вовсе было неприлично, и пообещал себе это завтра исправить.

Пароходик чухал, выдувая дым, шлепал колесами по воде, тяжко идя против течения. С берега доносилось соловьиное пение.

Сон не шел. Андрей не представлял, что стало с Глафирой, и готов уже был поверить во что угодно, даже в сработавшую магию Марины, в костюм для верховой езды и объемный пакет, скрытый в кофре. Тем более и стюард, что внес багаж в каюту, сильно удивлялся, отчего платьишки да туфли столько весят, и даже подумал, уж не везет ли с собой невеста кирпич, чтобы оприходовать нелюбезного жениха. Сразу же видно было, что между Летягиной и Котовым кошка пробежала. И далеко не хорошо воспитанный Герочка.

А вот между ним с Мариной никто не пробегал, потому что каждый встречный замечает любовь там, где ее нет и быть не может. «Я к ней по-отечески отношусь, — убеждал себя Андрей, — как учитель к талантливой и старательной ученице. Ведь если она не станет себе забивать голову чувствами, далеко пойдет и прекрасным сыщиком станет. Суть вещей прозревать — редчайший дар!»

Но почему-то думалось все о Марине в летящем платье да в легких туфельках, да с ноткой карамельных духов… И Андрей снова гнал эти мысли, заставляя себя вернуться к расследованию.

Откуда взялся у купеческой дочери костюм для верховой езды, да еще с бриджами? Столь вызывающий — хоть на велосипеде рассекай! В остальном вроде бы все сходится, включая кусок перетершейся веревки, на которой спускали тяжелый сверток. С деньгами? С золотом? Ладно, кто-то богатство это принял, а не захотел ли от докуки в виде девы, к тому богатству прилагающейся, избавиться? И каким манером? Долго бы и в штанах не поплавала, мокрая ткань тяжелеет, ко дну тянет. И платье отчего тогда к перилам прицепилось лоскутом, если она в другое одета была? Подозрения отвести, мол, утонула?

Нет, определенно еще раз надо с Глашиными родителями поговорить.

На этой жизнеутверждающей ноте и застал Звягинцева рассвет.

Несмотря на бессонную почти ночь, утром он, однако же, встал рано. Вышел и помощницу в каюте не нашел. Ноги сами снова привели на полуют. И сердце на миг захолонуло от страха: Марина стояла у низкого бортика, на воду смотрела, и показалось, что она сейчас, как Дунька, за борт сиганет. Но никуда она прыгать вовсе не собиралась — должно быть, душераздирающий вчерашний разговор с Котлом успокоил. И хотел бы Звягинцев задать вопрос, чем ее так мучает Мигелито, но тогда пришлось бы признаваться, что он откровения Марины с артефактом подслушал, нехороший человек. И вовсе бы потерял ее доверие. Нет, лучше некоторым вещам оставаться погребенными молчанием.

А Клюева обернулась к любимому начальнику и аж ахнула:

— Андрей Ильич, что же вы? Никак, следили всю ночь за кем?

— Почему? — охнул Андрей: догадалась!

— У вас синяки под глазами и лицо серое.

Марина была искренней в своей заботе, подошла почти вплотную, в лицо заглядывала.

— А, это, — махнул Звягинцев рукой. — Не спалось мне, Марина Викторовна. Вчера я с Дунькой разговор тут вот, на этом месте вел.

— Правда⁈ А не страшно⁈ Нечисть же! Вы не испугались? Да что я говорю! — помощница покраснела и ямочки появились на щеках. — Вы же ничего и никого не боитесь. И что же Дунька? Какая она? Расскажите!

И едва ли не за руку взялась Андрея теребить. А он и пожалел, что не взялась.

— И вовсе я не храбрый, Марина, — ответил честно. — А она и не страшная совсем, несчастная только. Рассказывала, как Тихона уговаривала на ней жениться, все Никишенькой его звала.

— Это Тихона предок, он говорил мне, — глубоко вздохнула Марина. — Была меж ним и девицей любовь, да родители решили иначе, сговорили богатую. А второй женой она в дом войти не хотела. Так и сказала: или я первая, или никакой не бывать, — тут Марина выпрямила стан, руку отставила, и столько гордости и свежести было в ней, что Андрей даже задохнулся. Храбрая красавица, воительница! — Ну и бросилась в воду. А перед тем проклятие наложила на весь их род.

— Я бы решил — сказка, не разговаривай с ней, как вот с вами, — сказал Андрей, не решаясь взять помощницу свою за руку.

Сейчас это была совсем другая девушка, будто за неполный год их знакомства… да что там, за полгода каких-то превратилась из гадкого утенка в лебедя.

— Расскажите! Расскажите еще: какая она? Ни одной подробности не упускайте! Ах, как жалко, что я сама спать ушла, не осталась здесь, чтобы с ней поговорить. Я бы уж постаралась упросить, чтобы отстала она от Тихона. Раз уж она не злая. И о кладе том на таинственном острове ее бы порасспросила!

Спасли Андрея от пересказа подробностей склянки: пора было идти к завтраку. Они так и поднялись на верхнюю палубу под руку, как жениху с невестой примерным положено. И даже не опоздали.

За столиками уже сидели гости. Некоторые кивнули паре, помахали, а некоторые сделали вид, что и знать их не знают. Впрочем, Андрею было наплевать. Он отодвинул стул для Марины и уселся сам. Сделали заказ.

— Отужинать уже и дома сможем, — в общей