знал Звягинцев, о чем. Но… стеснялся. Как мальчишка! Ну как вот болванке этой о странных чувствах своих к Марине Клюевой расскажешь? Да и что? И так все ясно: не про него эта девочка. Взять и сказать: «Я старый, а она дитя. Невинное и прекрасное. Я ее не достоин»?

— И что молчим? — донеслось покалыванием через руку. — Мысли сформулировать не в состоянии? Или опять всех кругом-бегом в нехорошем подозреваешь? Глафира сама ключ здесь спрятала, если что. Со мной говорить не стала. А Пьеро я попросил кому посмышленнее сообщить. Сам-то он не при делах вовсе. Ты вроде не дурак. Но, как я понимаю, с разговорами у тебя проблема.

— Нет у меня проблем! — огрызнулся Андрей. — И мысли свои сформулировать я тоже очень даже в состоянии. Только не понимаю, зачем мне их тебе поверять.

— А и не поверяй. Как на деле захочешь поговорить, когда подопрет — сам придешь.

Звягинцев сердито фыркнул. Нашелся тоже… исповедник! И фигляра, выходит, о ключе спрашивать смысла нет, даже с магией. Мог вовсе Летягину здесь не встретить. Отопрется. А на Котел и магия не подействует.

— Знаешь что? Не лезь в мои… в наши дела, — нашелся сыщик. — И голову девушке не крути, не артефактам в наших чувствах разбираться.

Котел, показалось, хохотнул.

— Чем мне указывать, сам попробуй оставить ее в покое.

— Она моя помощница — и только!

— Ой ли?

Звягинцев поймал себя на желании расквасить медно поблескивающую рожу, словно провоцировал его реальный человек, а не… вот это вот. Словно тот лез туда… в общем, куда никому не следовало лезть.

Сделал шаг назад, и ощущение пропало. Только злость осталась, а еще… сожаление. Что он не так сделал? Чего не понял? Почему Марина в артефакте этом наперсника нашла, а он… Не вышло у него с Котлом задушевного разговора.

В полном раздрае направился Андрей в каюту, стараясь убедить себя в том, что чувства лишь вредят работе, но сознавая, что никуда от них не деться. И что же с этим делать? Одно он знал твердо: если станет настаивать Марина на разрыве помолвки, как они договаривались, если будет говорить прилюдно обидные слова и даже пощечину даст — примет с достоинством, но от глупой этой, случайно связавшей их лжи не откажется. Так и будет вечно считаться ее женихом, как бы там дальше ни сложилось. Ну разве что Мигелито всерьез ей предложение сделает.

«Уведомляю, что симпатичный молодой человек ищет себе недурную невесту, желательно, милую, красивую и молчаливую, ни в чем не перечащую и не подводящую княжеское звание, с пятьюстами тысячами дохода в год…» Пропечатывали на последней странице «Дунькинского сплетника» подобные брачные объявления регулярно. Чувствовалась там рука Футикова, героя-любовника. Может, кто и находил так свое счастье. Денежные обязательства — они лапидарнее чувств.

Почему-то воспоминание о таких объявлениях и репортере Андрея развеселило. В самом деле, он же не кисейная барышня, чтобы тоске предаваться и со всякими Котлами беседовать, пусть себе даже и разумными. Человек сам должен решать, как ему в любви правильно, а не артефакты.

Верно, Звягинцев призадумался или зловредный пароходик, услыхав мысли нелицеприятные, его водил, но очутился Андрей не перед каютой, а на полуюте, откуда видна была река и темные берега, проплывающие мимо. Фонари по позднему времени были погашены, но в свете яркой луны сверкала, серебрилась водяная фигура, сидящая в одном из кресел, расчесывала струи-волосы и тяжело вздыхала.

Увидела Андрея и произнесла жалобно:

— Прости меня, добрый человек Андрей Ильич, что сбежала. Не часто мне с чистыми душами сталкиваться доводится и тем более беседовать.

Голос звенел колокольцем, струйками по камням.

— Откуда ты знаешь, как меня звать-величать? — ответил ей в тон, по-старинному, офонаревший Андрей.

— У каюты слышала. А Никишенька так и не отворил.

Дунька уронила пару жемчужин из глаз.

В свете луны на палубе присутствие духа реки было так естественно, что Андрей более и не сомневался в ее материальности. А может, просто видел уже сон. Бывает же так от усталости: дошел до каюты и спать лег, и во сне уж о том не помнил.

Он присел рядом.

— Ты чистая душа, ты хороший, зла никому не сделаешь. Разве что себе, — грустно улыбнулась ему Дуняша.

Ну и эта туда же. Прямо как новомодный штартанский лекарь-душевед, продвигающий свои теории о чувствах недобрых, а то и срамных. Андрею сделалось смешно, он уткнулся в грудь подбородком, чтобы Дуня не заметила и прочь в обиде не кинулась или гнев свой не выказала. Не считал он себя чистой душой, много грязи налипло, оттого и странно было подобное слышать от нечисти.

— Ты не умеешь гневаться? — ляпнул, не подумав, на волне своих размышлений.

— Еще как умею. Как воды сомкнулись надо мной, сильно я осерчала, а не только плакала. В воде слез не видно. После они на устричных отмелях прорастают. А Никишенька против воли батюшки не пошел, хоть любовь у нас была. Только… только второй женой готов был меня взять!..

Андрею представилось, что копается он в старых газетах и хрониках… А выходили ли в Ухарске двести лет тому газеты или хоть какие печатные листки? Ну, допустим. И вот видит он объявление о помолвке Никифора Нефедова с какой-то купчихой богатой. И петитом заметочка, как Евдокия с неизвестной фамилией в воды речки сиганула. И все это черным по желтым рыхлым страницам. А за каждой буковкой — судьба. Он вдохнул пахнущий влагой и зеленью воздух.

— Нельзя с девицами плохо поступать, — продолжала меж тем Дуняша, — слова сладкие говорить, а после бросать. Прокляла я Никишеньку от боли тяжким проклятием. Уж сколько лет как я померла, а Никишенькины потомки счастья в семье не знают. Бросают их жены: или помирают, или уходят, как первого сына родят, — и никто их найти и возвернуть в семью не может. Мальчики без матерей растут и девочки, если прежде родились. И исправить бы все, не виновны же потомки в Никишенькином предательстве, да только у проклятия условие есть. Невыполнимое. Вот и ты не допусти, чтобы такая обида не тебя осталась у любимой.

Андрей слушал Дуняшину исповедь все в большем ошеломлении. То ли во сне пригрезилось то, что он слышал от Тихона об их родовом проклятии, и запомнил, то ли русалка речная была