— Она эта, Дуняша, моего прапрапрадеда… или сколько там… единственная любовь. Батюшка его на денежном мешке женил, а второй женой она не пошла… — тихонько, но настойчиво, как зубная боль, ныл Тихон. — Глашу извела и за меня взялась.

— Есть мнение, что никто Глафиру не изводил. Надо, правда, это еще проверить, — попытался успокоить его сыщик.

— И все равно пришла! За что⁈ — с вывернутой логикой сумасшедшего возопил Котов.

«Волхва или волховицы на судне нет, — вздохнул Андрей, — глядишь, и вправили бы они Тихону Нефедычу ум. А так что же? Так только до Ухарска ждать».

— Вам лучше одному не оставаться. Пойдите в салон, развейтесь с друзьями, граммофон послушайте. А если произойдет еще что-то странное, сразу известите меня, — сказал Андрей и добавил для большей солидности: — А я пока еще следы поищу.

На самом деле ничего он искать не собирался. Сердце было не на месте, стремилось за Клюевой, вселяя страх, что тапер поступит с ней не как порядочный человек, а вовсе даже наоборот. Резко кивнув Тихону и убедившись, что тот и впрямь на верхнюю палубу отправился, Звягинцев бросился на бак, куда, как он успел заметить, скользкий тип увел Марину.

Остановился Андрей у перегородки, отделяющей нос корабля от палубы и праздношатающейся по ней публики — и не рискуя шагнуть за нее к таинственному Котлу, и не имея сил уйти прочь. Одно дело преследование преступников, погони, там тело действует самостоятельно, рефлексии только мешают. Но здесь… было что-то другое, что мешало Звягинцеву вцепиться в след, как ищейке, которой он, собственно, и являлся. Здесь… было личное. И не следовало, наверное, мешать Клюевой, но… Но тапер!

Андрей прислушался. Марины видно не было. Зато он услышал ее мягкий голос. Как в сказке, где принцесса поверяла свои беды печке, а в той сидел король и внимательно слушал, Андрей тоже стал нечаянным свидетелем откровений своей помощницы.

— Думаешь, я не понимаю? Где я и где он…

Она замолчала, словно слушала ответ на свои слова, но до Андрея не долетело ни звука. Будто ответ тот предназначался исключительно девушке.

— Да если б он лишь родовит был! Не в том дело! Знания сравни, я ж рядом с ним дура дурой получаюсь. Еще и доказала это не раз.

Она вздохнула и опять замолчала на какое-то время. А Звягинцев вдруг отчетливо представил, как близко к ее уху должен наклоняться чертов фигляр, чтобы ни звука не доносилось. Кулаки зачесались. Но от мысли, что подумает Марина, если он сейчас вывалится на бак, чтобы начистить таперу физиономию, стало не по себе. Не простит же. А она снова заговорила.

— Могу, конечно, и вывернусь наизнанку, чтобы над собой вырасти, чтобы ему не стыдно было со мной рядом. Да только чему это поможет?

Она еще послушала, причем, на этот раз дольше, и фыркнула:

— Сказки это все! Что ради любви всем пожертвовать можно и горы свернуть. Где она, такая любовь? — в голосе Клюевой чувствовалась неуверенность. Казалось, она именно в такую любовь и верит, но взрослый рассудительный голос внутри не дает чувствам рвануться наружу. — Уж точно не у меня, что бы ты ни говорил.

Вот так! Тяжкий вздох вырвался из груди Андрея: с тапером, посторонним дядькой или с кем-то еще она обсуждает свои чувства к Мигелито, а ему, наставнику, не захотела довериться. Он был слишком строг, придирчив, он вместо того, чтобы понять — ревновал!..

Руки сами собой сжались в кулаки. Если бы сыщику сейчас попался княжич — тот непременно погиб бы на дуэли. Нет. Непозволительно. Сначала Андрей поговорил бы с ним, как мужчина с мужчиной, объяснил, что нельзя так с девушкой, которая доверилась и любит. Вот если бы не внял…

Да пусть бы не внял! К чертям мальчишку! Но как же…

Чувства нахлынули, сдавили горло, их было слишком много — разных, противоречивых, и Звягинцев понял, что не в состоянии в этой мешанине разобраться. Да и не хотел. Все запуталось, словно Герострат выбросил из корзинки клубки разноцветной пряжи и старательно по-котьи потрудился над ними.

Одно Андрей знал точно: он разрывается между двумя желаниями — дослушать до конца откровения девушки и уйти, чтобы никогда их не слышать.

Но тут кто-то, подкравшись со спины, скрутил его в захвате и оттащил от перегородки. И сразу же отпустил — Андрей даже не успел вырваться, хоть и знал, как это сделать, и замахнулся совершенно напрасно: тапер, отпрыгнув, заплясал на месте, выставив перед собой сжатые кулаки. Боксер, чтоб его! Готов к драке. И все же на правую ногу чуть припадает.

— Нехорошо-с, Андрей Ильич, подслушивать излияния барышни! — прохрипел с насмешкой. — Лучше объясни, о чем со мной поговорить хотел. Можно прямо сейчас. Начинай.

— Стоп! — сыщик тряхнул головой. — Если ты тут, с кем она говорит?

— С Котлом, разумеется, — небрежно бросил фигляр. — А тебе лучше уйти и не мешать ей в себе разбираться. И в чувствах своих. Это ты болванка чугунная, чурбан бесчувственный. А котел ее утешит и успокоит и, может быть, цель в жизни даст.

Андрей почувствовал, как каменеет лицо, как приливает к нему кровь. Болванка, значит? Чурбан? «Ну, ты за это ответишь, гад!», — мелькнула злая мысль. Только вот что делать: на дуэль эту сволочь вызвать или сразу — кулаком в раскрашенное узкое лицо непрошенного советчика?

— Ты как меня назвал? — прошипел Звягинцев едва слышно.

— Как заслуживаешь, — усмехнулся этот клоун. — А то сам не знаешь. А девочку не трогай, дай им поговорить спокойно. Котел свое дело знает. Будет девочка веселой, будет на крыльях в завтрашний день лететь и все у ней сложится хорошо, — продолжил вещать хрипловато, словно не замечая тяжелого гнева собеседника.

— С Котлом⁈ — повторил Андрей, пытаясь с собою справиться.

— Ну а с кем еще здесь о любви беседовать можно? Не с тобой же. Так ты не ответил, от меня ты что хотел? Если о деньгах Глафиры спросить, я в каюту к ней не входил и их не брал. Я не вор и чужого мне на надо, своих капиталов хватает.

— Откуда тогда знаешь о ее деньгах, капиталист? — Звягинцев заставил себя успокоиться,