Незваное, но такое важное видение показало Марине, что лежали в кофре не только те туалеты, что теперь в шкафу приют нашли. Был там еще костюм для верховой езды, причем, с бриджами. Светлый, серо-голубой — в тумане такой и не увидать. А кроме костюма был там еще и сверток — большой довольно, в тонкую кожу обернутый. Что уж в том свертке находилось, кофр, конечно же, не показал. Откуда ему знать, если содержимого не касался? Зато рассказал, что вроде шелестели в нем бумаги какие-то, а еще что-то тяжелое было, а к нему мелкое и немного — перекатывалось, позвякивало. Но не то главное: Глафира, когда доставала эти вещи, счастлива была, влюблена и предвкушала что-то хорошее, радостное. А еще почему-то солнышко ей виделось, вроде даже нарисованное.

Конечно же, костюму для верховой езды Клюева удивилась, оттого и начала спрашивать Летягину о привычках дочери. И узнала, что не просто любила лошадей Глаша, а наездницей прекрасной была, в скачках серьезных участвовала. А еще подарил ей на шестнадцатилетие отец коня. Только юная Летягина условие поставила, что сама того коня выберет. Ну и поехала на конный завод Калитина.

Привезла двухлетку. Ох и осерчал тогда Трифон Лукич! А Глафира заявила, что сама себе коня вырастить хочет. И вырастила. Сама кормила, сама стойло чистила, сама под седло ставила. Красавец получился! Но злющий, никого, кроме хозяйки, к себе не подпускал. Даже когда через пару лет приехал сам Калитин на одного из лучших своих жеребцов посмотреть да убедиться, что девчонка молоденькая его не попортила, и того к себе не подпустил. Но Глеб Богданович и так доволен остался: хорошо Глаша коня выучила. О том Клавдия Кондратьевна не без гордости рассказывала. Как же, целый граф у них гостил да дочку хвалил.

На том коне Глафира уже дважды соревнования выигрывала, даже во Властинце, в начале прошлой осени. Уж такая счастливая вернулась! Первые места по выездке и конкуру заняла.

Андрей помощницу слушал внимательно, не перебивая, и видно было, что рассказ не просто его заинтересовал, важной он информацию эту считает. Марине то бальзамом на душу было. Так бы и смотрела на лицо его, пусть сейчас и не улыбался, серьезным был.

— Солнышко, солнышко… — произнес задумчиво, когда Клюева рассказ закончила. — Вот верите ли, Марина Викторовна, аккурат перед тем, как в туман нам войти, мелькала по левому берегу лодочка с ярким таким парусом, на котором как раз лик Ярилы изображен и был. Да и Лидяще она говорила, мол, солнышко ей взошло. Получается, невеста наша пропавшая сигнал тем получила?

— А может, на той лодке и уплыла с «Обручальника»? — предположила девушка.

— Да когда бы? Даже если спряталась бы Глафира где-то на корабле да так, что ее и команда найти не смогла, все равно и в самый глухой ночной час вахтенные лодку заметили бы.

— Так в тумане, — удивилась, что не видит Звягинцев очевидного ответа, Марина.

— Лодки в туман не ходят, — отмахнулся тот, — опасно это. Здесь же лесосплав во время весеннего паводка идет, бревна от плотов иногда отрываются. Кораблю все равно, он от того бревна не пострадает, а лодка потопнет почти наверняка. Раньше, говорят, часто такое случалось, а потом указом губернатора запретили малым суденышкам в туман входить. Они этот участок вдоль левого берега огибают.

— Охота пуще неволи, Андрей Ильич. Нешто ради любимой девушки не рискнул бы кто? — покачала Клюева головой.

— Может, и рискнул бы, да только на один лишь крик ревуна не сориентируешься, туман-то густой. Без опыта почти наверняка та лодка о борт ударилась бы да как бы не разбилась. А опыту взяться неоткуда.

Была у Марины мысль, что ежели «Обручальник», а то и сама Дунька влюбленным помочь решили, никакой аварии в принципе случиться не могло. Да только говорить о том Андрею она не захотела. Ну не верит человек в мистику, не любит ее, отворачивается. Не станет для него подобное доказательством. Придется самой искать. А и хорошо! Найдет. И лишний раз докажет, что возраст умению и уму не помеха.

— А что с той веревкой? — вспомнила Марина про улику, найденную Звягинцевым.

— А вот на той веревке как раз, похоже, вами упомянутый пакет и спускали. Тонкая она была, веревка эта. Не для человека. Вот только снова вопрос: когда? Хотя, если кожа, мог поплавком на воде зависнуть. А лодка сзади шла, подобрала. Это-то могли и не заметить. Подумаешь, болтается мусор на поверхности. Но куда все же сама Глафира делась? И когда? Сами знаете, холодно в воде, — он усмехнулся, — как бы удобно ни было в брюках плавать, а все одно, долго не продержаться. А лодка не могла близко быть, обратили бы внимание даже ночью, что уж о светлом дне говорить. Да и саму девушку заметили бы плывущей, уж точно шум подняли бы.

За столики постепенно рассаживались пассажиры. Сейчас уже не такие раздраженные. Ну, не вышло в Понизье жемчугами закупиться, так хоть скоро дома будут. А в то Понизье и после съездить можно, на поезде или на другом каком пароходе — мало ли их по Дуньке ходит.

Тапер тоже не заставил себя ждать. Небрежно поклонился гостям и сел за рояль. Похоже, был он нынче в особом ударе: песенки сменяли одна другую, и такие были они разные — то за душу брали, то в фантазии уносили, то и вовсе залихватскую удаль будили. Марина и про еду забыла, вилку до рта не доносила — слушала, улетала, уносилась вслед за песнями в неведомые миры.

— Я смотрю, тапер вам сильно по нраву, — выдернул ее из музыкального экстаза голос Андрея. Недовольный такой.

Марина вздрогнула, качнула головой, оторвала взгляд от музыканта. И как она могла забыть, что Звягинцеву тот не по нутру? А впрочем, пусть злится, легче скандал разыграть будет. От этой мысли настроение сразу испортилось. Вот не хотелось ей с ним скандалить. Даже по лицу бить не хотелось. Может, раньше и казалось, что заслуживает, только теперь прошло все. Вот как на него разозлиться? Да еще так, чтобы люди вокруг поверили. Тут плакать впору, а не скандалить. И впрямь слезы к горлу подкатили, но Клюева заставила себя улыбнуться и мыслями к разговору воротиться.

— Не он, даже как зовут его, не знаю, только песни. Песни у него удивительные. Мы с