— Я недавно был в туристической поездке ГДР, там такого много.

— Завидую, — хмыкнул мужчина и тут же грустно покачал головой.

Чему он мог завидовать? Перед ним сидел арестант, который, скорее всего, не то, что немецкого пива, долго не сможет пить даже советское.

— У вас отличное здоровье, — подытожил он. — Прекрасная физическая подготовка. Спортсмен?

— Да. Лёгкая атлетика, плавание, конный спорт. Я служил в ВДВ, там нужна хорошая физическая форма. Пока не очень потерял ее.

— Постарайтесь, не потерять, — он закрыл папку, где на обложке значилось моё имя, возраст, статья УК. Теперь я уже хорошо знал ее.

После окончания всех процедур, под конвоем я отправился к каптёрке, где пришлось стоять в очереди к окну, там мужик в синей форме охранника выдал тощий матрац-скатку, грязно-жёлтые от постоянных стирок простыни, такую же плоскую подушку, алюминиевую миску, кружку и ложку. Вилок и ножей, естественно, здесь не полагалось.

— Щётка есть? — равнодушно поинтересовался кладовщик.

— Нет, — ответил я. — Ничего нет.

Откуда у меня могла появиться зубная щётка, если меня забрали внезапно, прямо из морга? Но мужик лишь повернулся куда-то, снял с полки, и выложил передо мной зубную щётку с жёлтой щетиной, коробку с зубным порошком и бритвенный станок. Я попробовал пальцам лезвие и понял, что оно абсолютно тупое. И как этим бриться?

— А гель для бритья? — сказал я, растянув губы в доброжелательный оскал. — Бальзам после бритья? Мне, пожалуйста, Нивеа, успокаивающий для чувствительной кожи. И шампунь тоже Нивеа, для спортсменов.

Кладовщик злобно уставился на меня, сузив тёмные глаза в щёлки, понимая, что я издеваюсь.

— На! — он с грохотом демонстративно выложил на прилавок кусок хозяйственного мыла. — Держи, выпендрёжник хренов.

Конвоиры провели меня по коридору, мы поднялись по широкой и скрипучей металлической лестнице на второй уровень. Остановились около одной из дверей, толстой, поеденных ржавчиной, с закрытым оконцем.

— К стене, руки за спину!

Я отвернулся, ожидая, когда второй конвоир откроет дверь в камеру. Хорошо, что сейчас, в 70-х не заставляют сгибаться «раком», выставляя за спиной руки. Невыносимо унизительная поза.

Как вошёл в камеру или «хату», сразу в нос ударило амбре из мокнущего камня, застарелого запаха человеческих тел, дешёвого курева. Хотя батареи центрального отопления проглядывали по стенам, но явно работали плохо. Сыро, холод пронизывает до костей. И сразу заломило голову. Все двенадцать сидельцев стояли, уткнувшись носами в стену, и я смог рассмотреть «хату». Два ряда двухъярусных нар или шконок, как называют это сидельцы. Напротив двери, у самого верха стены — небольшие окна с решётками, сквозь которые едва пробивался свет. Посредине стол с лавками, как единое целое. Все, конечно, привинчено к полу.

Свободных мест на нарах оказалось навалом. Но когда конвоиры ушли, я спросил прямо:

— Куда скатку положить?

Один из сидельцев, немолодой мужчина в клетчатой рубашке, просторных брюках, без злобы и высокомерия ответил:

— А тебе, где лучше — сверху, снизу?

— Мне все равно, — быстро сказал я, подозревая в этом вопросе какой-то подвох.

— Ну вот, у нас тут один откинулся, — мужик подошёл к одной из кроватей и похлопал ладонью. — Давай сюда. Потом поговорим.

Я аккуратно выложил тощий матрас на металлические ячейки, распрямил, заправил простыню, подушку, выложил одеяло. Сделал быстро, вспомнив армию. Потом вернулся к столу, там уже сидел этот «смотрящий», а вокруг стояли остальные арестанты, поглядывали на меня.

— Меня Василий зовут, — представился он. — Васей или Васьком звать не рекомендую. Зубов не досчитаешься. Ну, рассказывай, кто ты есть, откуда?

— Олег Туманов, статья 102.

— Мокруха? Умышленное при отягчающих? И кого укокошил?

— Никого. Кто-то зарезал мою жену, и решил выставить меня заказчиком.

— А ты бы жену сам убил? — он окинул меня изучающим взглядом.

— Не убил бы. Воспитание не позволило.

— Ясно. А сам-то ты откуда? Чем занимался?

— Я школьный учитель здесь в 10-й школе, в Глушковске. Физики и астрономии.

— Ясно, учитель, значит, — задумчиво проговорил он. — Ну, а мы тут все за мокруху сидим, — объявил Василий. — Вон того чувака, видишь? — он махнул рукой на мужика в красной растянутой футболке и спортивных обвисших на коленах штанах, сквозь которое торчало огромное пузо. — Тёщу грохнул. Тот вон, — он показал большим пальцем за спину. — Соседа по пьянке укокошил. А я тоже жену того, задушил, стерву. Пришёл, понимаешь, домой, а она как в тех анекдотах, с любовником.

— И любовника пришиб? — с интересом спросил я.

— Нет, тот сбежать успел. Ну, а я слово за слово и сам уж не помню, как получилось — придушил, мерзавку. Ну, что объясняю тебе распорядок. В 7 ужин, потом всех в сортир ведут. Потом свободное время. В двадцать-два нуль-нуль — отбой. Утром в восемь подъем, осмотр, мол, жалобы какие или что. Отведут опорожниться. Завтрак. И прогулка. Обед в час. Пока жратву не принесли давай сейчас с тобой в шахматы сыгранём. Умеешь?

Когда я кивнул, он выложил на стол доску, аккуратно расставил фигуры.

— Поскольку ты новенький, сыграешь белыми. Согласен?

Я кивнул. Но игра у меня не заладилась с самого начала. Фигуры двоились, мысли разбежались по углам, я не мог сконцентрироваться. И на сороковом ходу сдался. Василий посмотрел на меня с каким-то укором, даже с жалостью.

— Ты чего? Играешь ведь неплохо. Чего ж так?

— Не до шахмат, Василий, мне, — честно сказал я.

— А ты не кисни. Тюрьма — не могила. Привыкнешь. Мужик ты молодой. Сколько тебе?

— Тридцать три.

— Ну вот. Десятку тебе дадут. Выйдешь ещё совсем молодым мужиком. Что такое сорок три? Молодость. Женишься на хорошей бабе. Она тебе детишек родит.

«Утешать» этот «смотрящий», конечно, умел здорово. Я лишь постарался улыбнуться.

Вскоре привезли ужин. Пахнущую половой тряпкой водянистую баланду, смахивающую на кашу из перловки. И чай, если светло-жёлтую жидкость без вкуса можно было так назвать. Зато хлеба выложили целую кастрюлю — ешь не хочу. Но мне кусок в горло не лез, я жевал-жевал и не мог проглотить. Некоторые из арестантов вытащили что-то домашнее, бутерброды с колбасой, сыром, но запахи, исходящие от этих «тюремных деликатесов», только раздражали, казались неприятными. А я с трудом проглотив пару ложек безвкусного месива из металлической миски, наелся хлеба и ушёл на свой «этаж».