наготы, но тут в этом ледяном, промозглом, сыром помещении под взглядом этой бабы, ощущал себя унизительно. Она начала осматривать меня очень придирчиво, как раба, которого хочет купить. Вначале проверила кожу на голове, раздвигая пряди волос, задевая ногтями:

— Вшей нет, — бросила врачу.

Потом стала осматривать плечи, спину.

— Руки подними! Выше! — скомандовала она, просмотрев все мышечные впадины, словно надеялась найти там золото.

Врач не вмешивался, но в его взгляде я почему-то узрел нечто похожее на жалость, сожаление. Ведь работая здесь, он должен стать абсолютно равнодушным, сердце каменеет у врачей. Но он даже чуть отвёл глаза, когда эта жирная грымза полезла рассматривать мои половые органы, и делала это с кислым выражением на лице, словно ей не нравился размер. Её ледяные пальцы касались моей кожи, заставляя едва заметно вздрагивать всем телом.

Зашла за спину и отчеканила:

— Наклонись и ягодицы раздвинь.

Пришлось выполнить и этот приказ. В армии я тоже проходил много раз подобный медосмотр. Но, во-первых, его проводили всегда мужики, а во-вторых, это не казалось в юности уж таким издевательством.

Сейчас я ощущал, как полыхают щеки от стыда. И самое главное, я понимал, что так будет всегда. Я превращусь просто в ничто, бесправное существо, мелкое насекомое, которое будет населять какую-то переполненную такими же зэками коробку-хату.

После унизительной экзекуции мне милостиво разрешили одеться, и я перешёл в руки другой медсестры. Которая поджидала в конце коридора меня с громадным стеклянным шприцем. И я уселся рядом со столиком. Она ловко перетянула мне руку жгутом, но иглу воткнула в вену с такой силой, что у меня брызнули слезы от боли, но я постарался не издать ни звука, ни стона, сжал зубы так, что ощутил, как из дёсен выступила кровь. Но мерзкая тётка все равно заметила:

— Что больно? — на её лице появилось сладострастное садистское выражение.

— Игла тупая, — проговорил я сквозь зубы.

— Ничего. Потерпишь. Привыкай. В задницу тоже будешь такое получать.

Она набрала несколько пробирок, и потом вытащила иглу, наложила тампон, перевязала лохматым бинтом грязно-жёлтого цвета.

— Иди, вон к врачу теперь, страдалец.

В современное время мне приходилось дважды в год проходить диспансеризацию. Но я так привык к современным условиям, одноразовым шприцам, безболезненным обследованиям, уважительному отношению.

Перед кабинетом, вместе с конвоирами я обнаружил ещё одного пациента, который ждал в очереди в рентгеновский кабинет. Худой, коротко стриженный парень почему-то нервничал, крутился на месте, словно его там, за дверью, ждал электрический стул.

— Ты чего крутишься? — не выдержал я.

— А что там такое? Что с нами будут делать? — он остановил безумный взгляд на мне, лицо иссиня-бледное, глаза выпучены.

— Сделают снимок с помощью рентгеновского аппарата, — ответил я.

Вряд ли этот парень шутил, и спрашивал о таком, что знает даже ребёнок.

— Снимок чего? Что снимать? Нас же уже снимали.

— Внутренних органов, лёгких, в первую очередь.

— А это опасно?

— Нет. Не опасно.

— Но это же облучение, разве это не страшно?

Я подумал, что парень решил косить под сумасшедшего и лишь ответил спокойно:

— Нет, не страшно.

Но когда конвоир подошёл к нему, чтобы провести в кабинет, пацан вдруг упал на пол, начал биться в судорогах, истерично орать:

— Не трогайте меня! Не трогайте. Я не дамся!

Один из конвоиров подхватил его под грудки и потащил куда-то. И когда открылась дверь и вышел один из арестантов, я прошёл сам.

— Раздевайтесь, — сказала полная женщина в белом халате, сидящая за столом.

— Догола? — переспросил я. — Трусы, носки снимать?

Она развернулась ко мне, посмотрела поверх очков в чёрной оправе с таким осуждением, что я отвёл взгляд с улыбкой.

— Гражданин, вы что первый раз что ли флюорографию проходите? Снимите пиджак, водолазку, майку и все металлические предметы. И все.

— В тюрьме — первый раз, — уже совершенно серьёзно сказал я.

Она нахмурилась и углубилась в чтение какой-то бумажки, лежащей перед ней.

Из кабинета я попал в объятья врача, которого страшно боялся с самого детства — стоматолога. Одним из самых жутких видений для меня кресло, гудение бормашины, резкий запах препаратов. В советское время стоматология походила на пытку, без анестезии, с устаревшим оборудованием и материалами, зубы не лечили, а калечили, так что к годам шестидесяти большая часть населения заказывала себе вставные челюсти.

Но стоматолог, оглядев мой рот, ничего делать не стал, лишь хмыкнул:

— Хорошие зубы. Повезло вам.

— Как утопленнику, — возразил я.

— Здесь, в таких условиях хорошие крепкие зубы для вас не будут создавать проблем.

Он не сказал: «в тюрьме», но явно имел это в виду.

Последним меня обследовал тот самый врач, который наблюдал за первой пыткой, когда толстая медсестра лезла во все мои интимные места. И почему-то я подумал: «какое счастье, что я мужик и у меня все открыто, а не женщина, которой пришлось бы садиться в это мерзкое кресло, при всех!». Ужас. Я помню, как по ящику любили показывать фильм «Если наступит завтра», как девушку подставили и она попала в тюрьму за кражу картину, которую не воровала. И там показывали, правда мельком, эту мерзкую процедуру перед тем, как отправить женщин в камеру.

Этот врач задавал вполне обычные вопросы. Дал мне тест на проверку темперамента — в то время это было очень модно, определять, насколько ты сангвиник, меланхолик или холерик. Судя по довольному лицу, результат, который получился, доктора устроил.

Он лишь задал вопрос:

— Бывает у вас желание покончить с собой?

— Нет. Пока не было. Но, возможно, появится.

Он смерил меня осуждающим взглядом, видно, понимая мой чёрный юмор.

— Ну, а вспышки агрессии, желание кого-то убить?

— Иногда хочется убить всех докторишек, которые лезут с дурацкими вопросами, — продолжил я хохмить.

Но он даже не нахмурился, только покачал снисходительно головой, и что-то быстро, совершенно непонятным почерком записал в мою карту.

— Курите? Злоупотребляете алкоголем?

— Не курю. И крепкий алкоголь не пью.

После этих слов любой человек, которому я говорил подобное, удивлялся. У врача же взлетела линия волос, сошлись брови. Он откинулся на спинку стула и переспросил:

— Почему? Болезнь не позволяет? Или закодировались?

— Я здоров и не кодировался. Просто не имею привычки пить крепкий алкоголь. Изредка пиво. Хорошее. Немецкое, чешское.

— А где ж вы достаёте такое пиво? — улыбнулся