предъявителя. У вас — только квартира, которую бы пришлось разменивать. И старый мотоцикл.

Про «Астон Мартин» и мотоцикл BMW он ничего не сказал, и это порадовало меня. Вновь повисла тишина и я обдумывал ответ. Всё, что говорил майор было чистой правдой. Действительно смерть жены стала для меня избавлением от мучительной проблемы.

— Есть ещё и пункт «ж», — как-то странно растянув губы в ухмылке, проронил Снегирёв. — Знаете, что это такое?

Я промолчал, естественно, Уголовный кодекс я не читал.

— Пункт «ж» означает, что это было убийство женщины, которая была беременна. И вы знали об этом.

— Я ничего об этом не знал, — по слогам произнёс я.

Действительно, Людка могла быть беременной от своих любовников, но делала аборты, опять же не ставив меня в известность.

— Знали, знали, — коротко хохотнул следователь. — Вот у меня заявление от кхм… друга вашей жены, Бориса Семёновича Кострова. Он написал, что ваша жена была беременна от него, а вы, узнав, об этом грозились убить его и вашу жену.

Я вспомнил это имя, ведь у меня феноменальная память. Этот тот самый лысый товаровед ГУМа, с которым я застал Людку, когда ездил за спортивным костюмом домой. Но видел я его тогда в первый и последний раз.

— Откровенное вранье, — бросил я. — Организуйте с ним очную ставку. Пусть он мне в глаза эту чушь скажет.

— Ладно. Это ведь мог быть и ваш ребёнок, гражданин Туманов. И он бы сильно вам мешал. При разводе вам пришлось бы платить алименты. А для вас, простого учителя, это стало бы чистым разорением.

— От меня-то вы что хотите? — я устал слушать всю эту белиберду, которую нёс следак.

Снегирёв помолчал, взял карандаш и стал вертеть его вверх-вниз, постукивая концом о столешницу, что начало действовать мне на нервы.

— Чистосердечного признания. Это смягчит наказание. При тех условиях, что я описал, вам грозит «вплоть до высшей меры».

— Нет, этого вы от меня не дождётесь, — усмехнулся я. — Я не собираюсь признаваться в том, чего не делал.

Следователь сделал знак сержанту, и тот снял руки с клавиш. Чуть перегнувшись через стол, отчеканил, но довольно тихо:

— Ты не думай, Туманов, что тебе кто-то поможет. Твой покровитель — Кирилл Петрович Мельников тоже арестован, сейчас под следствием за взятки и махинации со стройматериалами. Так что положение у тебя крайне тяжёлое. И брата Мельникова, прокурора, тоже сняли с должности. Нет, он, конечно, честный человек. Но его карьера прокурора закончилась. Ты это понимаешь?

Эти слова действительно обрушились на меня, словно кирпичи из кузова самосвала, раздавили вчистую. Нет, я не надеялся, что Мельников вступится за меня. Я просто понял, что означало в записке Марины: «папа в беде». Теперь она совершенно беззащитна. Через неё могут давить на Мельникова.

Снегирёв откинулся на спинку кресла, смерил меня снисходительным взглядом.

— Есть ещё майор Сибирцев, но у него сейчас очень важное дело. Ему совсем не до тебя. Так что ты гол, как сокол. И, кстати. У тебя ведь ещё и любовница. Дочка Мельникова, Марина. Так что Туманов, дело твоё труба. Или ты признаешься…

— Или вы меня в пресс-хату определите?

Лицо следака вытянулось, опустились уголки рта, он явно не рассчитывал, что знаю о том, как выбивают нужные показания у «отрицалов». Он поводил нижней челюстью, наклонил голову влево, потом вправо, словно разглядывал какое-то экзотическое насекомое.

— Туманов, ты ж вроде интеллигентный человек. Учитель. Откуда такие словечки знаешь?

— Книжки разные читаю.

— И как называются эти книжки?

— Запамятовал.

— Не надо строить из себя крутого, — проронил с сожалением Снегирёв. — Это никто не оценит. Знаешь, толстые крепкие ветви деревьев ломаются под грузом снега, а с гибких он скатывается, и они остаются целыми.

— Я лучше сломаюсь, — бросил я.

— Ладно, мы ещё не раз поговорим на эту тему.

После этого меня отвели в камеру. А на следующий день вывели во двор отделения и усадили в «рафик», где уже сидели такие же несчастные, как и я. Мимолётный равнодушный взгляд и все опять уставились в противоположную стену.

«Буханка» выехала куда-то на проспект, пронеслась и затем свернула на ужасающую по качеству дорогу, стала прыгать по кочкам, как коза, что я и ощущал своей задницей. Никто не разговаривал со мной. Все угрюмо молчали. Может быть, потому что напротив сидели дюжие охранники в шинелях, перетянутые портупеями с кобурой.

То, что сказал Снегирёв, выглядело чистой правдой. На моём месте любой мужик прибил бы жену, или в состоянии аффекта, или избавился от неё каким-то хитроумным способом. Действительно терпел я ее выкрутасы слишком долго. Но ведь в последнее время у нас наладились отношения, особенно после того, как благодаря усилиям Мельникова нам поставили телефон, я стал отдавать ей неплохие деньги. Но у нас уже не было никаких тёплых, семейных отношений. Мы жили, как соседи в коммуналке, у которых уже нет причин для ссоры, но и сближение невозможно. И я любил Марину. Хотя теперь это уже не имело значение, раз она ушла от меня, сбежала с Борисом. А может быть не сбежала? Я не знал точно, но в любом случае, моя жизнь рухнула в глубокую сортирную яму, похоронив там все мои задумки, планы. И чувства. Даже, если Марина любит меня, не будет ждать. Зачем ей мучиться? Да я и сам бы этого не хотел.

«Рафик» вошёл в резкий поворот. Скрип тормозов, и мы остановилось. Громкий лязг, шум отрываемых дверей и машина вкатилась внутрь. Распахнулись двери, и мы по одному вылезли. Широкий двор, окружённой высокой стеной из бетонных блоков, сверху спираль колючей проволоки. Двухэтажной здание с маленькими окошками, закрытыми толстыми решётками. Нет, не тюрьма ещё, но тягостное впечатление производила точно такое же.

Почему-то я вспомнил моё видение тюрьмы Штази и передёрнулся. Впрочем, я не надеялся, что здесь будет лучше.

Перед тем, как распределить всех по камерам, пришлось пройти медосмотр. Мужчина в белом халате, с вытянутым лицом, коротко стриженный, с бородкой, чем-то напоминая дореволюционного земского врача, осматривал каждого по очереди. Ему помогала немолодая грузная медсестра в белом, обтягивающим ее немаленькие формы, белом халате.

— Раздевайся, — сказал она мне. — Одежду складывай сюда.

Я снял пиджак, водолазку, брюки. Все вложил на металлическую скамейку, также привинченную к полу.

— Догола раздевайся, трусы, майку.

Я не стеснялся своей