— А! — обрадовался я. — Ясно…

— Вот тогда царь и разрешил народ на контракт брать вольный. И право, чтоб судили сами, без наместников, по справедливости. А самое главное — дал право солью и рыбой двадцать лет без пошлины торговать, но чтоб руду не добывали. Найдут — доложить. Такая грамота сейчас бы миллиарды принесла! Соль-то раньше почти единственным консервантом была. У кого соль — тот и богатый. Ты думаешь, почему тут за Бахмут этот раньше столько войн было? Соль! Нет соли — нет зимних запасов. А значит, ты двести! И вся семья твоя по миру пошла или в рабство.

— Охренеть! — Лопарит, как в кинотеатре, смотрел на Федота и жевал галету вместо попкорна.

— Вот и пошли к купцам Строгановым пять атаманов. Не потому, что от жизни воровской устали, а потому, что нутром чуяли — начинается что-то большое. Шли не к славе — к делу.

— И правда, как мы… — кивал головой Лопарит.

— Первый был Иван Кольцо. Атаман резкий, отчаянный. Его, между прочим, царские воеводы уже приговорили заочно к вышке. А он, как змея, выскользнул. Потом — Яков Михайлов, Никита Пан, Матвей Мещеряк… И, наконец, Ермак Тимофеевич. По сути, коронованные атаманы все. Не мелюзга какая-то. За каждым бригада душ в пятьдесят, а то и сто.

— То есть, Строгановы — это типа Пригожин, а Ермак — типа «Вагнер»? — стал прояснять Виват.

— Вот тут, брат, остановись. Ермак — это не просто имя. Это как молот. Он был у них старший, не по бумажке — по духу. За ним шли, как за родным. Он смотрел прямо, говорил мало, но делал все до конца. За него потом песни пели, а при жизни просто боялись и уважали.

— Ну точно — Девятый! — кивнул Виват.

— С этими людьми и началась вся та война, что до сих пор в учебниках и книгах описана. Только в книгах все гладко, а на деле — грязь по колено, кровь рекой и холод собачий, что в кости лезет.

— Все как у нас… — усмехнулся я.

— Вот так-то, брат. С воров началась Сибирь. Не бояре ее взяли — казаки вольные. Не за приказы шли — за волю. И потому победили, — выдохнул Федот.

— Ну, а дальше-то что? — вытянув голову, спросил Литроу.

— Дальше — больше. Давай чайку подварим, и я вам расскажу, как шли через Урал, как брали города, как Ермак под Иртышом стал легендой, — размеренно вещал Федот, и его голос с хрипотцой становился глубоким и вязким. — Есть у вас чаек? А то у меня уже все.

Его рассказ был не просто пересказом событий давно минувших дней. Федот имел талант, в его устах рассказ жил. Слушая его, я буквально переместился в Сибирь и смотрел кино про Ермака и его славных атаманов. Федот отхлебнул глоток из кругаля и передал его мне.

— Так вот, собрали они свою братву. Наших, татар, башкир да литовцев с немцами, которых у ногайцев из плена выкупили за их военные умения.

— Да откуда они в Сибири-то взялись? — удивился я и тут же нарвался на высокомерный взгляд профессора, разговаривающего со школьником.

— Так раньше пленных куда ссылали-то? В Сибирь!

— Понял… То есть те, кто за Ермаком шли, они были не только казаками, не только военными, но и, по сути, действительно первой русской ЧВК.

— Да-да, именно так. Их не было в списках царских воевод, но все козыри были на руках. Прямо как частная армия, если прикинуть по нынешним временам.

— Бойцы от Бога! — буркнул Виват.

— В общем, не крикливую братву взяли с собой, а такую, что с одного взгляда поймешь — здесь разговоры короткие. Порох у пацанов всегда сухой, весла крепкие, кистени верткие, а ножи кованые и точеные не хуже сабель. И пошли они: кто вольно, кто по договору. Не за царя, а за слово мужское и помилование со свободой. За возможность жить и биться по своей правде.

— Ну точно, как мы! — кивнул Лопарит.

— Дошли до Чусовой. Там Строгановы их приняли, как и обещали. Корм, одежда, огнестрел. Пищали, бердыши, ядра литые — все как положено. А главное — дело дали. Не шляться, не грабить, а готовиться. Потому как за Уралом земля чужая. Там хан Кучум сидел — татарин лютый, не дурак, хоть старый и слепой. У него и воины были, и земли богатые, и под рукой реки, рыба, меха, да такая сила, что можно было не только Сибирь держать, а и на Русь зубы точить.

— Серьезный перец! Типа Байдена американского? — уточнил я.

— Типа того… Ермак с товарищами к нему с уважением. Понял, нельзя туда, как в степь гулять. Надо умом. Сначала — разведка. Где что стоит, кто с кем в ссоре, а кто затаился. Стали собирать вести, стариков расспрашивать, языков брать. Пришли к выводу: идти надо не большой ратью, а быстро, дерзко, без оглядки. Так, чтобы враг не сразу въехал, что к чему.

— Как Гонг говорит, «на мягких лапках», — заржал Виват.

— Осенью, как только лист пожелтел, да ветры с Урала подули — тронулись они. Сели на струги, деревянные такие ладьи, длинные, пузатые, по две мачты. Оружие сложили, хлеба запасли и вперед.

— Аж мурашки, брат, по коже, — открыв рот, прошептал Нейсон.

— Лес кругом, реки ледяные, в тумане духи бродят, будто сами души погибших. И все — на веру, без карт, без гарантий, — все больше распалялся от своего же рассказа Федот. — Несколько сотен душ, больше не было. Но каждая — как булат. Ермак шел впереди, смотрел небо, слушал воду и молчал. Не любил он лишних слов. Кто бубнит — того назад, в сторожа. Кто дерзит — с тем по-мужски: в глаза, раз — и обнулил.

— Круто! — восхитился я.

— Перевалили они Урал. Вот тут и началась другая жизнь. Все вокруг стало будто чужое: трава жестче, запахи незнакомые, птицы кричат как враги на допросе. И тишина такая, что уши звенят. Но не дрогнули. Шли и шли.

— Ну ты, Федот, и мастак чесать! Тебе бы в театр, а ты вот под Бахмутом с автоматом, — восторженно вставил Нейсон.

— Не отвлекай… — с досадой прошептал я. — Кайф обламываешь.

— Дошли до Тобола, — продолжал Федот. — А за ним — Иртыш. И там уже Кучум не вытерпел. Послал против них воеводу своего Мамет-Кула. Тот и сам был волк, и людей имел злых, не хуже наших. И случилось то, что потом во всех песнях перепевали — бой не на жизнь,