— Давай еще чайку? — предложил Виват.

Федот молча взял у него протянутую кружку и продолжил:

— На рассвете, пока туман еще не рассеялся, и вода была черной, будто кровь, Ермак повелел: не стрелять, пока враг не войдет в петлю. И только когда Маметов отряд сам влез как в мышеловку, тогда рванули как в последний раз. Кто жив был — тот бился. Кто пал — о том потом помолились.

— Класс история! — уважительно посмотрел Виват на Федота, как будто он и был Ермаком.

— Разбили всех. Мамета убили, остатки пустились в бег. Ермак не гнался. Знал, страх — более сильное оружие, чем сталь. Оставил тела на виду, чтоб другие глянули и поняли, кто к ним пришел.

— Психологией давил! Вот атаман! — оценил я.

— А дальше — как по писаному. Сначала одно поселение, потом другое. Кто с Ермаком, тех он не трогал, а кто против — тех в землю. Хан Кучум бежал. А Ермак вошел в его столицу, в Искер, как хозяин. Не грабил. Встал — как закон.

— И мы в Бахмут так войдем! — убедительно сказал Нейсон.

— Царю отписал: мол, взяли Сибирь. Не вру, мол, не хвастаю. Дай, батюшка-царь, грамоту да подмогу. Дело великое подняли. А царь? Царь заплакал. Серьезно. От гордости. И слугам сказал: «Вот кто Русь нашу вперед несет! Не бояре, не воеводы, а такие вот — казаки вольные, люди воровские, Ермаки!»

— А нам еще и медали обещали! — оживился я.

— Слушай дальше… Когда Ермак отбил Сибирь и посадил на страх хану знамя русское, пришла в Москву весть, долетела как птица в бурю, в Успенском соборе колокола загудели так, будто сам Архангел Михаил на Русь сошел, — глаза Федота засветились, и было такое ощущение, что он сейчас прослезится, но он сдержался. — Царь тогда, Иван Васильевич, хоть и Грозный звался, но тут будто другим стал. Смягчился. Посмотрел на грамоту, где Ермак, простой казак да бывший вор, пишет ему не за себя — за землю новую, за людей, за Русь. И сказал царь: «Эти теперь — не воры. Эти — воины государевы. Им — прощение и слава».

— Да-а! ЧВК «Ермак» — это, конечно, сила сильнейшая! — поддакнул Виват.

— Так и вышло. Те казаки, что раньше шныряли по Волге, грабили купцов, головы морочили, теперь стали служилыми людьми. Кто в бою выжил, тому амнистия. Кто пал, тому память вечная и молебен. А тем, кто дома остался: семьям, вдовам, сиротам — помощь. Много, кто не поверил сначала. А как царский указ зачли, поняли — не обман.

— А с немцами-то что? — поинтересовался я.

— Они не за веру шли — за волю. Кто за деньги, кто за надежду. Но бились на совесть. Пороха не жалели, мушкеты держали крепко. И Ермак их уважал. Он не делил по крови, делил по сердцу, — размеренно продолжал вещать Федот. — А когда победа пришла, и царь о ней узнал, то сказал: «Всем, кто был с Ермаком, — свободу». Немцев отпустил с дарами. Литвинов записал в вольные, землю дал. Кто хотел, остался в Сибири строить новую жизнь. Кто не хотел — тем дорога домой. Но с честью, не с позором.

— Счастливая история. Нам бы тоже так… Домой. На свободу! С честью и с чистой совестью.

— Отвоюем свое — так и будет, — заметил Литроу.

— Потому что война — она не про кровь, а про правду, — торжественно заявил Федот. — А впоследствии именно из таких людей и сформировалось особое воинское сословие — казаки. Вместо войск пограничных, по всем окраинам государства Российского. Но это уже другая ЧВК… Оседлая. С большими станицами. Со структурой. С выборными атаманами и с присягой царю!

— Федот, а ты и про них можешь? — с надеждой спросил я.

— Могу. Но не сегодня. Устал я уже разговаривать, — улыбнулся Федот и замолк.

— Спасибо тебе, — пожал я ему руку. — Многое стало понятнее.

— Вот, казаки дела делали, а мы тут на школе прохлаждаемся… — с досадой сказал Нейсон.

— Слушай, брат, вот что я тебе скажу про ожидание, как человек много сидевший… — на секунду задумался Федот. — Ожидание, оно хуже любого боя, но порой оно очень нужно!

— В бою ты хоть что-то делаешь, хоть как-то дышишь, а тут сидишь, как будто тебя прибили к земле ржавым гвоздем, — стал возражать ему Нейсон.

— Согласен… — протяжно начал Федот, — время порой тянется, как кишка и не рвется, как время в зоне. В этом то и смысл всех зон, — заставить тебя ждать… Дни, месяцы, годы. Сидишь и думаешь: «Ну, хоть бы что-то уже произошло!», а время только ухмыляется, и кладет тебя на лопатки, потому что у него вечность за плечами, а у тебя одна дохлая жизнь, которую ты тратишь на это сидение.

— И чем дольше ждешь, тем сильнее чувствуешь, что внутри тебя кто-то скребется, как зверь в клетке, — кивнул я.

— Сначала ты злой, потом пустой, потом вообще будто из стекла… Тронь и рассыплешься, — не замечая наших вставок, продолжал Федот. — А время идет, сука, тянется… даже когда кажется, что застыло, — Федот опять замолчал и глянул на нас. — И в этой дуэли ты всегда проигрываешь — потому что время не устает, не моргает, не спит, а ты — да.

— К чему ты клонишь? — спросил Нейсон. — С вами пересидками всегда трудно общаться. Вы же всегда издалека заходите. Что строгачи, что особики! — улыбнулся он.

— Потому что лет за плечами отсижено, как у тебя волос на голове, — поднял Федот палец. — Ждать — это тоже война. Только в ней никто не кричит, никто не стреляет, но мертвых после этого меньше. Ждать — это великая наука! Ждать шанс, удобный момент. Ждать, когда враг первый не выдержит, сделает ход и ошибется. И вот, когда ты поймал этот момент, считай, что ты уже наполовину победил. Война — это шахматы! Самая великая военная игра. Я бы, была моя воля, на руководящие должности брал только тех, кто хорошо умеет играть в шахматы. Или катал, кто в преферанс шпилит хорошо, или в терц с покером… Ты тут сидишь и думаешь, что наши отцы-командиры тебя тут просто так держат? А они выжидают, ходы просчитывают… А твое дело маленькое. Лясы точить, да команды выполнять. Вот к чему я клоню. Я ясно выражаю свою мысль?

— Ясно, ясно, — согласились мы с нашим политруком.

22. Влад. 1.2. Подвал

Как только началась война, хозяева магазина, который был в подвале нашего дома, вывезли