— Вот оно, — прошептала Нина. — Гранфельд – это только мое. Эту бумагу они не смогли переписать.

Она прижала пергамент к груди. Потом быстро сложила и сунула за пазуху. Все остальное — брачный контракт, дарственную, опись приданого – аккуратно сложила обратно.

— Лизхен, ты же грамотная, поищи все, где есть мое имя. Мне надо во всем разобраться.

— Вы хорошо обучили меня, госпожа — Лизхен закивала и принялась рыться в сундуке.

Нина тем временем подошла к столу, взяла перо, чернила и чистый лист.

«Баронессе Хелен Фон Торн.

Дражайшая матушка. Я глубоко раскаиваюсь в том, что огорчила Вас сегодня при гостях. Вы были так добры ко мне, так заботливы, а я, неблагодарная, посмела расстроить Вас своим поведением.

Я приняла решение удалиться в свое поместье Гранфельд, что рядом с монастырем Скорбящей Астории на месяц — а то и больше — чтобы молитвой и постом очистить свою душу и вымолить у святых дарование наследника для нашего рода.

Содержание себе никакое не требую, ибо намерена кормиться трудами своими и милостью Всеблагих Заступников.

Сожалею, что не простилась с Вами лично, но мне стыдно смотреть Вам в глаза.

Прошу Вас, не держите зла на Вашу покорную рабу. Я буду молиться о Вашем здоровье каждый день. Ваша воспитующая рука и розги – не зло, но величайшее благо, которое ниспослали мне Всеблагие.

Ваша смиренная и почтительная невестка,

Нинель фон Торн»

Нина перечитала. Каждое слово в этом письме было ложью — от первой до последней буквы. «Заботливая» свекровь, которая била ее по любому поводу. «Благо», которое она получила от Хелен — многолетние унижения. Но письмо было идеальным. «Матушка» проглотит его как миленькая.

Она сложила лист и положила его на стол — на самое видное место.

Лизхен закончила перебирать бумаги – ничего серьезного она там не обнаружила, кроме долговых расписок барона.

— Все, госпожа, — прошептала Лизхен. — Уходим.

Они вышли в коридор.

И тут же замерли.

Прямо по коридору, им навстречу, шла Марта.

ГЛАВА 4

Злобная управляющая с лицом бульдога двигалась медленно, освещая себе дорогу масляной лампой. Она не спала. Она что-то искала — или кого-то.

— Назад, — прошептала Нина, утягивая Лизхен в кабинет.

Они замерли за дверью, прижавшись к косяку. Шаги Марты приближались.

— …где эта дура Лизхен? — донесся грубый голос. — Велели запереть, а она… ох, попадись только мне – шкуру живьем спущу…

Она прошла мимо. Свет ее лампы блеснул под дверью. Нина затаила дыхание.

Марта остановилась на секунду. Нине показалось — на целую вечность. Марта замерла. Нос ее дернулся, как у ищейки. Она повернула голову к двери кабинета — туда, где затаились Нина и Лизхен.

— Что-то здесь, нечисто, — пробормотала она. — Лиззи, ты там, крыса?

Нина зажала Лизхен рот рукой. Сердце ее бешено колотилось.

Марта подергала ручку. Заперто.

— Ну, погодите, — сказала она и пошла в сторону людской за подмастерьем.

Нина выдохнула. Лизхен тихонько заплакала от облегчения, зажимая рот рукой.

— Тихо, милая, — прошептала Нина. — У нас от силы пять минут. Бежим.

Они выскользнули из кабинета и, пригибаясь, побежали к черной лестнице.

— Госпожа, — прошептала Лизхен, дергая Нину за рукав. — Нам нужна еда. У нас ничего нет, а на лошадях ехать два дня.

Нина замялась. Лизхен была права. В каморке у нее не было ни корки, а у Лиззи после обыска забрали даже краюху, что она спрятала за пазухой.

— Кухня там, — Лизхен кивнула в сторону лестницы вниз. — Я знаю, где повариха держит припасы. Я… я много раз брала оттуда для вас потихоньку.

— Что бы я без тебя делала, — растроганно ответила Нина. – Ты так рисковала.

— Голодать тоже не дело, — ответила Лизхен с неожиданной твердостью. – Если вы упадете по дороге, а я вас не дотащу.

Нина вздохнула.

— Ты права. Только быстро. И тихо.

Кухня была огромной, темной комнатой с низким сводчатым потолком. Два очага давно прогорели, но угли еще тлели, наполняя воздух терпким запахом дыма. На столах громоздились горшки, миски, разделочные доски. Где-то в углу сонно вздыхала кошка.

Лизхен двигалась уверенно, как человек, который провел здесь годы. Она бесшумно обошла стол, достала из-под лавки холщовый мешок и начала наполнять его: краюха черного хлеба, кусок вяленого мяса, две луковицы, горсть соли в тряпице, головка сыра.

Нина стояла у двери, вглядываясь в темноту коридора.

— Быстрее, — прошептала она.

— Сейчас, — Лизхен потянулась к полке за флягой с водой.

В этот момент за дверью послышались тяжелые шаги. Кто-то спускался по лестнице.

— Туши свет, — прошептала Нина.

Лизхен задула масляную лампу, оставленную на столе, и спряталась под столом. Нина скользнула за печь, прижавшись спиной к теплым кирпичам.

Дверь скрипнула.

Вошла повариха — грузная женщина в засаленном переднике, с растрепанными седыми волосами. Она зевала, почесывалась и явно спросонья ничего не видела в темноте.

— Кто лампу погасил? — пробурчала она, шаря рукой по столу. — Опять эти девки…

Она прошла мимо Лизхен в двух шагах. Та замерла, сжавшись в комочек, и даже дышать, кажется, перестала.

Повариха достала из шкафа бутыль, понюхала, отпила и поставила обратно. Потом повернулась к выходу.

— Развели беспорядок, — сказала она сама себе. – Управы на вас нет...

Она вышла, притворив дверь и вскоре из ее каморки возле кухни раздался храп.

Нина выдохнула. Лизхен закрыла глаза, беззвучно шевеля губами — видимо, молилась.

— Уходим, — прошептала Нина. — Быстро, пока еще кто-нибудь не пришел.

Они выскользнули из кухни, мешок с едой Лизхен прижимала к груди, как младенца.

Черный ход выходил во внутренний двор — туда, где была конюшня.

Лизхен толкнула дверь. Та не поддалась.

— Заперто, — прошептала она, паника снова поднималась в ее глазах.

Нина огляделась. Дверь была заперта на ключ — им ее никак не открыть. Но рядом, в низу стены, был лаз — для дворовых собак, как поняла Нина. Или для очень худых людей.

Она опустилась на четвереньки.

— За мной.

— Госпожа — прошептала Лизхен, — А если нас поймают? Она же... она нас убьет.

— Лиззи, ты хочешь остаться? — Нина взяла ее за плечи. — Хочешь получить завтра свои