памяти Нинель, которая выросла в этих местах, ступала осторожно, проверяя каждую кочку длинной палкой. Лизхен шла след в след, стараясь не смотреть по сторонам.

— Госпожа, — вдруг сказала она. — Вы слышите?

Нина замерла.

Где-то впереди, в тумане, кто-то плакал и звал на помощь.

— Помогите! Кто-нибудь! Помогите!

— Туда, — сказала Нина и рванула вперед, забыв об осторожности.

Она провалилась по колено, выдернула ногу, споткнулась о корень, упала, вскочила и побежала дальше. Голос становился все ближе.

А потом она увидела девочку, лет двенадцати-тринадцати, худую, светловолосую, в мокром сером платье. Она стояла по пояс в трясине и медленно погружалась дальше. Ее руки судорожно хватались за тонкие ветки кустарника, но те ломались, и девочка с каждым движением уходила вниз все глубже.

— Держись! — крикнула Нина, подбегая.

Она легла на живот на ближайшую кочку, протянула девочке свою палку.

— Хватайся!

Девочка попыталась, но пальцы скользили по мокрому дереву. Трясина уже доходила ей до груди.

— Лизхен! — закричала Нина. — Лизхен, давай сюда! Держи меня за ноги!

Лизхен подбежала, упала на колени, вцепилась в лодыжки Нины.

— Когда я скажу – сразу тяни! — крикнула Нина и перегнулась через край кочки.

Она ухватила девочку за холодное, скользкое запястье и дернула. Трясина не отпускала.

— Еще!

Девочка, судорожно вцепившись в Нину, барахталась и плакала.

— Не бросайте меня! Не бросайте!

— Держись крепче, — сквозь зубы процедила Нина. — Еще раз!

Они рванули одновременно. Трясина чавкнула, выпустила добычу — и девочка вылетела на кочку, вся в грязи, дрожащая, но живая.

Нина отползла назад, тяжело дыша и легла на спину. Голова ее кружилась от пережитого напряжения. Ее новое слабое тело не было готово к таким нагрузкам. Лизхен сидела в грязи и плакала. Девочка обняла себя за плечи руками и зарыдала в голос.

— Тише, тише, — сказала Нина, погладив ее по мокрым волосам. — Все позади. Ты в безопасности.

— Я… я пошла за грибами, — всхлипывала девочка. — Бабушка послала, а я… я забрела не туда, а потом… потом…

— Потом трясина, — кивнула Нина. — Как тебя зовут?

Девочка промолчала.

— Детка, слушай меня внимательно. Ты знаешь дорогу отсюда до сухого места? До людей?

Девочка кивнула, вытирая нос рукавом.

— Знаю, конечно, мы там живем. Там, за теми деревьями, наш хутор. Рядом. Совсем рядом. Я думала, докричусь до них.

— Веди, — сказала Нина, поднимаясь.

Хутор оказался в двадцати минутах ходьбы — три небольших дома из темного дерева, окруженные покосившимся забором. Во дворе квохтали куры, пахло дымом, травами и навозом.

Из крайнего дома вышла старуха — сухая, сгорбленная, с лицом, похожим на печеное яблоко. Увидела грязную, мокрую внучку и всплеснула руками.

— Боги милостивые! Что случилось?!

— Бабушка, — девочка бросилась к ней и зарыдала. — Я чуть не утонула!

Старуха всплеснула руками и перевела взгляд на Нину и Лизхен.

— Заходите, родненькие, — сказала она коротко. – Я сейчас, я живо. Печку истоплю, заходите скорее.

В доме было тесно, но чисто.

Пахло сушеными травами, старой древесиной и чем-то еще очень уютным. Старуха топила печь и гоняла старика за водой, попутно доставая из сундука чистое белье.

— Раздевайтесь, — скомандовала она. — Все мокрое снимайте. Вон там, за шторкой, корыто и горячая вода.

Нина и Лизхен переглянулись. Им давно уже не предлагали ничего подобного.

— Некого стесняться, — сказала старуха, заметив их нерешительность. – Мы уж по-простому. Эй, утопленница, ты тоже мокрое скидывай!

Продрогшие женщины с наслаждением помылись. Нина смотрела на свои чистые руки и невольно улыбалась. Лизхен вытирала волосы и тихо плакала — от облегчения, усталости и неожиданной доброты.

— Кушать пожалуйте, — позвала старуха, когда они вышли, одетые в длинные холщовые рубахи.

— Спасибо, — Нина запнулась. — Мы… у нас нет денег. Мы не можем заплатить.

— Кто ж с вас, госпожа баронесса, деньги просит? — старуха усмехнулась. — Я сразу поняла, кто вы. Только не бойтесь — язык за зубами держать умею.

Нина вздрогнула.

— Откуда вы…

— Да отец ваш покойный, когда-то помог сыну моему непутевому. Добрый был человек. Жаль, что жизнь его не баловала. А вы на него похожи. Только глаза другие.

Она поставила на стол миску с горячей похлебкой, краюху хлеба, кувшин с молоком.

— Ешьте. А потом спать.

Они быстро поели и мгновенно уснули.

Старуха уложила их на теплую печь, укрыла овчинным тулупом и задернула занавеску. Девочка спала рядом, иногда вскрикивая во сне – ей снилась трясина.

Нина проснулась от того, что кто-то потряс ее за плечо.

— Вставайте, госпожа, — голос старухи был тихим, но настойчивым. — Солнце уже высоко. А нам поговорить надо.

Нина выбралась из-под тулупа. Лизхен и девочка спали, не просыпаясь.

Тело ее ломило от непривычной нагрузки – видимо Нинель была не такая любительница долгих прогулок, как расписывала заботливая «матушка».

Они вышли во двор. Утро было ясным и холодным. Роса блестела на траве, над болотами стоял туман.

— Садитесь, госпожа, — старуха кивнула на лавку у стены. — Я не буду вас спрашивать, как такая благородная дама в болотах оказалась. Старик мой видел, как вы из замка убегали… И о причинах догадываюсь… Свекровь ваша — та еще змея. А сын ее – простофиля, не в обиду будет сказано. А вот вы… вы не такая, как про вас говорят.

— А что говорят? — спросила Нина.

— Всякое, — старуха махнула рукой. — Но я вижу другое, что не каждый рассмотреть может.

Нина опустила взгляд.

— Ведомо вам, что в вашем роду все женщины были сильными магинями? — спросила старуха.

Нина подняла голову.

— Знаю. Но магия во мне спит.

— Это потому, что вы не знаете, как ее разбудить, — старуха прищурилась. — Магия дело тонкое.

Она ушла в дом и вернулась с небольшим, завернутым в тряпицу свертком.

— Держите, госпожа. Это вам пригодится.

Нина развернула тряпицу.

Внутри лежало необычное украшение.

Тонкий кожаный шнурок, на котором висела серебряная пластинка с выгравированным символом — спираль, закрученная в три оборота, с маленькой точкой в центре. Амулет был старым — металл потемнел от времени, края стерлись, но сам символ казался живым. Нине почудилось, что спираль медленно вращается, но она моргнула — и видение исчезло.

— Что это? — спросила она.

—