Амулет моей прабабки, — сказала старуха. — Она была знатной ведьмой… Да и я… Не просто так мы на отшибе живем…Так вот, когда она умирала, я была молодой девчонкой, сидела у ее постели. Она сказала: «Он сам найдет того, кому он нужен». Я и думать про него забыла, столько лет прошло. А вас увидела и вспомнила…

Старуха помолчала.

— Но есть одно условие.

— Какое?

— Придет время – узнаете…

Нина сжала амулет в кулаке. Металл быстро стал теплым.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я… я даже не знаю, как вас отблагодарить.

— Вы мне внучку вернули, какая еще благодарность. – старуха вытерла передником набежавшие слезы. — Последняя она у нас…

Нина надела амулет на шею и спрятала его под рубаху. Металл коснулся кожи — и по телу пробежала теплая волна. Словно кто-то ее нежно обнял.

— А теперь собираться вам надо. Старик мой проводит до безопасного места.

Нина кивнула.

Она разбудила Лизхен, они позавтракали, собрали свои скудные пожитки и вышли на крыльцо.

— Прощай, бабушка, — сказала она на пороге.

— Прощайте, госпожа, и знайте, что вам здесь всегда рады. Да хранят вас Заступники.

А девочка долго махала им вслед, стоя на крыльце.

Они вышли на сухую землю через час. Старик молча поклонился им в пояс и махнул рукой на право. Там, на холме, показались серые стены.

Гранфельд.

Нина остановилась на пригорке и обернулась. Хутор давно растаял в утреннем тумане.

— Госпожа, вы о чем задумались? — спросила Лизхен.

— О том, что мы ни разу не спросили имя той старухи, — сказала Нина. — И она не сказала. Странно.

— Может, не хотела, чтобы мы ее выдали.

— Может быть, — Нина коснулась амулета. — Пойдем.

Она прислонила ладонь ко лбу, защищая глаза от солнца, всмотрелась в даль, и невольно вздрогнула.

ГЛАВА 7

Они вошли во двор Гранфельда в полдень, и даже солнце не смогло сделать это место уютным.

Нина остановилась у ворот и замерла. Получается, ей не показалось…

Замок — если можно было назвать замком эту развалину — стоял на низком холме в центре пологого лога. Когда-то, лет сто назад, это была крепкая усадьба: каменные стены, черепичная крыша, конюшни, амбары. Теперь от былого величия остались только обугленные балки да черные провалы окон.

Главное здание — двухэтажное, с обвалившимся правым крылом — напоминало древние руины. Крыша просела в двух местах, из дыры торчали ребра стропил. Окна зияли пустотой — стекла были выбиты. Стены покрывала копоть: Нина не помнила, что здесь случился пожар, видимо Нинель вообще не вникала в дела своих угодий.

— Госпожа, — Лизхен стояла рядом, бледная, с трясущимися губами. — Госпожа, здесь даже крыши нет. Где мы будем спать?

— Не переживай, милая, — сказала Нина. – В доме «матушки» мы и не к такому привыкли.

Она пошла к зданию. Дверь висела на одной петле, покосившаяся, полугнилая. Нина толкнула ее — она упала внутрь с глухим стуком, подняв облако пыли.

Внутри было темно, сыро, пахло мышами, плесенью и тленом. Пол и стены были каменными, с крупными выбоинами. В углу — груда старой мебели. Под потолком — паутина, такая густая, что казалось, по ней можно ходить.

Нина прошла вглубь, перешагивая через мусор. Нашла лестницу в подвал, но спуститься не решилась.

— Ну что, Лизхен, — сказала она. – Добро пожаловать в наш новый дом!

Первым делом Нина обошла свои ближайшие владения.

Деревенька — пятнадцать жалких лачуг — ютилась западнее замка, на сухом месте у подножия холма. Крестьяне встретили ее безрадостно.

— Госпожа? — мужик с седой бородой, представившийся старостой Олафом, сплюнул на землю. — А мы думали, вы уже не приедете. Три года ждали. Управляющий ваш, Карл, все, что можно, спустил в кабаке. Земля не родит — глина проклятая... Хоть беги…

— Куда бежать собрался? — спросила Нина.

— Да куда угодно, — Олаф пожал плечами. — У нас нет ничего.

Нина посмотрела на него. Потом на других крестьян — женщин в рваных платках, детей с впалыми щеками, мужиков в латаных рубахах.

— Я могу предложить вам работу, — сказала она. — И хлеб. Не сейчас, но скоро.

— Где мы будем работать? — усмехнулся Олаф. — Глину месить?

— Именно, — кивнула Нина. — Глину. Но не простую. А ту, за которую мне золотом заплатят.

Крестьяне переглянулись. Кто-то хмыкнул, кто-то покачал головой.

— Были уже такие. Обещали золотые горы, а потом продавали наши души за медяк. – проскрипела какая-то старуха.

Нина посмотрела ей в глаза.

— Я не моя свекровь. И не мой муж. Если я обещаю — я делаю. Даю слово.

— Чудно вы говорите, госпожа, — сказал Олаф устало. – Не в обиду будет сказано, но доходили до нас слухи…Говорят, не в себе вы. Уехали из замка, потому что свекровь вас забила. А теперь вот хотите делать из глины золото?

— Все верно, — сказала Нина. — И мне нужна ваша помощь. Поможете – отблагодарю. Будете жить в новых домах, есть мясо и детей грамоте учить. Не поможете – найду других – а вы идите на все четыре стороны, держать не буду.

Тишина. Потом Олаф сплюнул снова, но уже как-то задумчиво.

— А что мы должны делать?

— Во-первых, найти моего управляющего, — сказала Нина. – А во-вторых, навести порядок в поместье, а то в хлеву чище, чем в господском доме.

Она повернулась и пошла к замку, не дожидаясь ответа.

Олаф и еще четверо мужиков постояли, почесали головы и пошли следом.

— Госпожа баронесса, — сказал Олаф, пряча глаза. — Управляющий ваш недалече, у Маришки бесстыжей обитается, не просыхает третий день.

Нина кивнула, не показывая облегчения.

— Добро. Тогда так. Мужчины – трое со мной, остальные расчищают двор. Женщины — моют, что можно вымыть, и начинают готовить. Лизхен, они поступают к тебе в подчинение… И воды пусть нагреют лохань, нам с дороги освежиться надо. Через полчаса я хочу видеть хотя бы одну чистую комнату.

— А вы? — спросил Олаф.

— А я пойду, поговорю с господином управляющим. Кто меня сопроводит?

Они вошли в дом Маришки — низкую, прокуренную избу на краю деревни. Внутри пахло кислым пивом и немытым телом. Пол был усыпан бутылками. В углу,