Внутри, на полках, лежали чашки. Белые, тонкие, звонкие. На каждой — «Морозная вязь», сине-бирюзовая, как морская волна.

Нина взяла одну, постучала ногтем — дзинь.

— Получилось, — прошептала она. — Как всегда.

Сзади раздались шаги.

— Ты не спишь? — голос герцога был сонным, но теплым.

— Не могу, — сказала Нина, не оборачиваясь. – Проверила кормилицу и детей кормила, а потом пошла посмотреть обжиг.

Герцог подошел, обнял ее за талию, положил подбородок на плечо.

— Ты пахнешь глиной, — сказал он.

А ты — детьми и молоком.

— Мы идеальная пара, — усмехнулся он.

Нина повернулась к нему, все еще держа чашку в руке.

— Вольфганг.

— Мм?

Спасибо, что не отступил в тот раз. Когда я сказала «нет».

Она поставила чашку, взяла его лицо в ладони и поцеловала.

За окном вставало солнце.

Нина посмотрела по сторонам — на чашки, на печь, на свои руки в глине., и вдруг, как наяву, услышала голос отца из далекого-далекого прошлого:

«То, что разбилось — отпусти без сожаления, это не твое. А то, что устояло и получилось, — береги».

Нина посмотрела на свои руки. Те самые, что месили глину, обжигали, расписывали. Ей показалось, или от пальцев исходило едва заметное свечение — то же самое, что она видела в замке герцога, когда амулет спас её от яда…

Она моргнула. Свечение исчезло.

«Не сейчас», — сказал ей внутренний голос, похожий на голос отца. — «Всему своё время. Ты ещё не готова».

Нина усмехнулась, задула свечу и вышла из мастерской.

Она устояла.

И у нее получилось.

Все получилось.