на лавке, укрытой грязным тулупом, кто-то храпел.

— Карлуша, к тебе пришли, — толкнула пьяное тело растяпанная, полуодетая Маришка.

Нина подошла ближе и брезгливо поморщилась.

Перед ней лежал мужик лет пятидесяти, опухший, с красным лицом и седыми, спутанными волосами. Изо рта свисала нитка слюны. Пахло от него так, что Нину замутило.

Она повернулась к мужикам, что пришли с ней.

— Вытаскивайте его во двор, — сказала она тихо. — Живо.

Мужики переглянулись, но спорить не стали. Подхватили Карла под руки, выволокли из избы. Тот застонал, но не проснулся.

Во дворе Нина подошла к колодцу, набрала ведро ледяной и вылила на голову управляющему.

Карл взвыл, забился и закашлялся.

— А-а-а! Сволочи! Кто?! — Он сел, протер глаза и уставился на Нину. — А ты еще кто?

— Я — баронесса фон Торн, — спокойно сказала Нина. — Хозяйка Грандфельда. Узнаешь?

Карл заморгал. Потом лицо его перекосило.

— Баронесса? — он усмехнулся. — А, эта… Чего надо?

— Деньги мои где? — спросила Нина, не повышая голоса. — Три года доходов с поместья. Где они?

Карл попытался встать, но мужики придержали его за плечи.

— Какие деньги? — он скривился. — Нет денег. Все ушло на ремонт после пожара. Там чинить – не перечинить... Работы прорва…

— Вот как? — Нина шагнула ближе. — Мои документы говорят другое. Ты исправно вывозил лес на продажу. Где деньги?

— Нет денег, — отрезал Карл. — И не было.

Нина посмотрела на него долгим, холодным взглядом.

— Олаф, — сказала она. — Веревка есть?

— Есть, госпожа, — мужик достал из-за пазухи толстую пеньковую веревку.

— Тащите его на двор, вон к той березе. А веревку на сук накинь.

Олаф замер. Посмотрел на Карла, на баронессу, на веревку в своих руках.

— Госпожа, вы что…

— Повесить, — сказала Нина спокойно. — За воровство и разорение моего поместья. По законам королевства, управляющий, укравший у баронессы, карается смертью.

Карл побелел.

— Ты… ты не посмеешь, баба. У тебя нет прав.

— Есть, — Нина шагнула к нему. — Грандфельд — мое неприкосновенное имение. А ты — мой слуга, назначенный моим мужем. И я при свидетелях выношу тебе приговор. — Она повернулась к Олафу, и… подмигнула. — Я сказала — повесить.

Олаф понятливо усмехнулся, и перебросил веревку через толстый сук старой березы.

Карл забился в крепких руках мужиков.

— Стойте! Стойте, дьяволы! Не троньте! Я все скажу! Все!

ГЛАВА 8

Нина подняла руку. Мужики замерли.

— Говори.

Карл облизал губы, задышал часто-часто, как загнанный зверь.

— Деньги… деньги здесь, в сундуке у Маришки.

Мужики приволокли сундук от Маришки и вытряхнули его содержимое на землю. Пьяная девка даже не пыталась им помешать.

— Где остальное?

— Я… я зарыл. У мельницы. За старой сосной. Четыре мешка. Там золото, и пара подсвечников из серебра… И так… По мелочи…

Нина кивнула, запоминая.

— Еще что?

— Все, — Карл сжался. — Честно, все. Не убивайте, госпожа. Я все отдам. Я уеду. Я больше никогда…

— Уедешь, — сказала Нина. — Но сначала откопаешь мешки. И принесешь сюда. Олаф — идите с ним. Если попытается сбежать — стреляйте. Не убивайте, но ноги прострелить можете. А как откопаете все — заприте, чтоб не сбежал.

Мужики переглянулись и кивнули.

— Будет сделано, госпожа.

Она повернулась к Карлу, скорчившемуся на земле.

— А ты... — она наклонилась, заглянула ему в глаза. — Если соврал хоть слово — я вернусь. И с веревкой уже не буду ждать.

Карл мелко закивал, стуча зубами.

— Все скажу, госпожа. Все покажу. Не убивайте.

Нина выпрямилась.

— Олаф, присмотри за ним. Чтобы немедля мешки были здесь.

— Будет сделано, госпожа, — староста кивнул.

Нина пошла к выходу со двора.

— Лизхен, — сказала она, — пойдем.

Когда Карла увели, Нина отошла за угол и прислонилась к стене. Руки тряслись. Ноги подкашивались.

— Госпожа, вам плохо? — Лизхен подбежала с кружкой воды.

— Нет. Да. Не знаю, — Нина выпила воду залпом. — Я только что приказала повесить человека. Живого человека.

— Но вы же не всерьез...

— А если бы он не признался? — Нина посмотрела на Лизхен пустыми глазами. — Что бы я делала?

Служанка молча взяла ее под руку, давая на себя опереться, и они двинулись к усадьбе.

Гранфельд предстал перед ними в серых, мутных красках вечереющего неба. Красная луна уже показалась из-за леса, подсвечивая развалины багровым.

— Госпожа, — сказала Лизхен, когда они подошли ближе. — Женщины что-то делают у флигеля.

— Идем, посмотрим.

Флигель был единственной частью усадьбы, которая более-менее уцелела после пожара. Это было небольшое строение из темного камня, с покатой черепичной крышей, сохранившейся почти целиком. Окна зияли пустотой — стекла разбились давным-давно, но стены были целы. И крыша как будто бы не протекала.

Изнутри доносился стук, топот и женские голоса.

— Да не туда тащи, дурная твоя голова! К стене ставь!

— Воды нагрели? Скоро госпожа вернется!

— Забери ребятишек, чтобы не мешали!

Нина улыбнулась. Ей был приятен этот живой, деятельный шум.

Она вошла внутрь.

Флигель внутри оказался довольно просторным.

Длинный коридор, высокие потолки, несколько комнат по бокам. Женщины сновали туда-сюда — кто-то скреб полы, кто-то таскал мебель (грубую, наспех сколоченную, но крепкую), кто-то выбивал пыль из старых ковров, чудом сохранившихся в этих условиях.

Из дальней комнаты выскочила крупная деваха, раскрасневшаяся, с платком, сползшим на ухо.

— Госпожа! — она всплеснула руками. — А мы вам спальню приготовили. Вон там, в дальней комнате. Там печь есть, и крыша цела — не течет. Мы окна полотном завесили, полы выскребли, простыни чистые постелили.

Нина прошла в дальнюю комнату.

Она была небольшой — наверное, бывшая гардеробная или кабинет. Одно узкое окно, затянутое холстиной. Печь-голландка уютно щелкала дровами, в углу — огромная кровать, на которую бросили тюфяк, набитый сеном, и свежие простыни.

— Госпожа, — деваха замялась. — Мы тут еще… купальню вам приготовили. Вода горячая есть, камни в печи накалили.

Нина посмотрела на Лизхен. Та стояла бледная, грязная, с темными кругами под глазами, и не верила своему счастью.

— Веди, — сказала Нина.

Купальня оказалась в подвальном помещении — низкая, темная комната без окон, с единственным источником света: масляной лампой