Нина. – Догнать вы их не догоните, а сейчас надо раненым заняться…Врача бы.

— Где ж мы врача возьмем? – Староста удивленно посмотрел на хозяйку. — А вот бабку болотную позвать можно. Я схожу. Она не откажет.

Бабка Верея пришла на рассвете.

Сухая, сгорбленная, с лицом, похожим на печеное яблоко. Она молча осмотрела рану, покачала головой, достала из своей котомки глиняный горшочек с черной вонючей мазью.

— Ох, не знаю, — сказала она, покачав головой. – С такими ранами долго не живут. Но сделаю, что смогу.

Нина попросила старосту осторожно послушать сплетни на городской ярмарке, может так они узнают, кого выхаживают. Но в округе все было тихо. И только когда она разглядела перстень на его руке с гербом – она поняла, что это сам Вольфганг фон Ауэр, герцог Эрстальский.

Посоветовавшись со старостой, она решила не говорить никому о своем открытии, и взяла с Олафа клятву молчания. Если кто-то посмел покуситься на такого могущественного человека, что ему какая-то баронесса и захудалая деревушка. Да и неизвестно, выживет ли их пациент.

— Он очнется? — спросила как-то Нина знахарку.- Того сказать не могу, — бабка пожала плечами. — Тут как Всеблагие решат.Она показала Нину, как менять повязки, как поить отваром, как растирать тело, чтобы не залежалось. И ушла так же молча, как пришла.

Спасенного надо было помыть и переодеть, но когда Лизхен сняла с его руки перстень, она кое-что заметила, и позвала госпожу.

Внутри кольца была надпись, почти стёршаяся от времени: «С любовью, Эльза».

Нина взяла перстень. Металл был холодным, но почему-то обжигал пальцы.

— Кто такая Эльза? — прошептала Лизхен.

— Не знаю, — ответила Нина. — Но она была ему дороже жизни.

Она положила перстень на столик рядом с кроватью и пошла в мастерскую. Настроение почему-то испортилось.

Прошло три недели.

Внезапно прибыл гонец из замка Фон Тропов от дражайшей «матушки», которая, узнав, что ее бесхребетная невестка Нинель умудрилась получить с управляющего мешки с серебром и золотом, повелела ей немедленно вернуться домой. Иначе к концу недели вдовствующая баронесса обратится к бургомистру с прошением признать невестку недееспособной.

Нина побледнела, но не показала виду.

— Передайте моей дражайшей свекрови, — сказала она спокойно, — что я уже получила благословение церкви на труды во славу Всеблагих. И что препятствовать мне – это чинить препоны не только служителям веры в лице матушки-настоятельницы, но и навлечь на себя гнев герцога, который заинтересован в этом проекте.

«И не важно, что герцог еще об этом не знает» — подумала она про себя.

Всадник непонимающе моргнул, но кивнул и ускакал.

А Нина пошла проведать своего пациента. Они с Лизхен ухаживали за раненым по очереди. Лизхен – днем, а Нина – ночью. Мужчина метался в бреду, бормотал что-то непонятное, хватал за руки. Иногда казалось, что он видит что-то за стенами — вскидывался, прислушивался, шептал: «Идут… идут… не пущу…»

А Нина просто делала свое дело – поила его, кормила, перевязывала, и даже рассказывала ему сказки...

И параллельно — работала. Под ее неусыпным контролем почистили и отремонтировали печи, отправили глину в отстойник, замостили дорогу от замка до карьеров. Подлатали домишки крестьянам, и перекрыли крышу в поместье. Окна временно затянули слюдой. Жизнь в Грандфельде налаживалась.

А еще — Нина расцветала.

Почти месяц нормальной еды сделали свое дело. Исчезла бледность, на округлившихся щечках заиграл румянец. Глаза, которые раньше казались тусклыми и затравленными, теперь светились — огромные, серые, как небо перед грозой. Кожа, которую бабка Верея мазала своими травяными притираниями, стала гладкой, нежной, с легким золотистым отливом.

Зубы, конечно, было уже не исправить, и Нина приучила себя к мягкой полуулыбке, скрывающей этот недостаток.

Волосы по-прежнему были жидковатыми, но и они начали отрастать. Лизхен ловко укладывала их в простой, но красивый пучок, перевитый лентами. Но главное, это взгляд и осанка. Прежняя Нинель, неловкая и забитая уступила место уверенной в себе женщине в самом своем расцвете. Словом, Ниночка стала чудо, как хороша.

— Госпожа, — сказала однажды Фрида, глядя, как Нина проходит по двору. — А вы похорошели. Прямо как девушка, не в обиду будет сказано.

— Спасибо, — усмехнулась Нина. — Лет так на двадцать моложе себя чувствую.

Платья она носила простые — те самые, что женщины сшили ей из холста и темной шерсти. Никаких кружев и, тем более, украшений, у нее, конечно не было.

Но она нравилась себе в таком виде.

И, кажется, нравилась не только себе…

На двадцать первый день герцог открыл глаза.

Нина сидела у его постели, скатывая бинты для перевязки. Увидела, что он смотрит, и замерла.

— Вы очнулись, — сказала она тихо.

Мужчина моргнул, попытался приподняться, застонал, и упал обратно – бое прострелило болью.

— Лежите, — Нина положила руку ему на грудь. – Вам рано вставать. Рана еще не зажила.

Он посмотрел на нее. Мутный взгляд скользнул по ее лицу, по волосам, по простому холщовому платью.

— Ты… служанка? — голос был хриплым, низким, с непривычным акцентом.

Нина хотела ответить, но он вдруг схватил ее за руку.

— А запах… у тебя… — он втянул носом воздух, закрыл глаза. — И… голос. Я слышал его во сне. Ты ухаживала за мной.

— Да, — сказала Нина, осторожно высвобождая руку. — Я и моя служанка.

— Спасибо, — он снова посмотрел на нее. Теперь взгляд был яснее. И в нем появилось что-то новое. Теплое. Живое. Мужское.

Он молчал, разглядывая ее лицо, шею, ключицы — там, где рубаха расходилась на вороте.

— Красивая, — сказал он вдруг.

— Вам нужно отдыхать, — вспыхнула Нина и встала, чтобы уйти.

Он ухватил ее за руку.

— Погоди. Не уходи. Сядь рядом. Поговори со мной. Я хочу слышать твой голос.

Нина вздохнула, села на край кровати.

— Что вы хотите? — спросила она.

Он не ответил. Вместо этого потянулся к ней — медленно, неуклюже, превозмогая боль. Обхватил за талию, притянул к себе.

— Ты так хорошо пахнешь, — прошептал он, уткнувшись носом ей в плечо.

— Что вы делаете? — Нина напряглась. – Немедленно отпустите.

Но его руки скользнули выше, и у Ниночки мурашки по спине побежали.

— Я думал, ты снишься мне, — хрипло сказал он.

Нина дернулась, но он был сильнее ее — даже раненый. Тогда она схватила поднос, который стоял на тумбочке —