пути в монастырь. Если бы не настоятельница, которая подстраховала – одни черепки бы доехали.

— Фарфор? — герцог не понимал, куда она клонит.

— В Гранфельде открыто производство фарфора, ваша светлость. Белый, тонкий, дорогой, изумительно-прекрасный. И его покупают. Мне нужна дорога, чтобы возить его до столицы без потерь. И чтобы пошлины не съедали всю прибыль.

Она села напротив него — не на краешек кресла, как сделала бы любая другая женщина в ее положении, а прямо и удобно, без доли кокетства. Герцога это почему-то неприятно кольнуло.

— Я прошу у вас, ваша светлость, субсидию. Деньги на строительство дороги через Болотистый край — прямой, двенадцать миль вместо тридцати. И

Герцог молча смотрел на нее в упор.

— Тысячу золотых, — сказал Нина. – Мы оформим это как займ. Я верну с процентами через год. И еще — охранную грамоту на дорогу и отряд стражников. Разбойники в ваших лесах, ваша светлость, не дремлют.

— А что получу я? — спросил герцог.

— Прибыль, — Нина подалась вперед. — Здесь будут проводиться регулярные ярмарки. Через Гранфельд пойдет торговый тракт, который продолжится и на ваши земли. Купцы повезут товары. При дороге вырастут гостиницы и постоялые дворы. Это налоги, ваша светлость. Наш король это любит.

Она помолчала и добавила:

— В монастырь пойдут новые паломники — дорога станет безопаснее. Настоятельница уже оценила эти перспективы и будет молиться за ваше здоровье. И за упокой ваших врагов.

Герцог усмехнулся.

— Вы продумали все.

— Я продумала то, что касается моего дела, — сказала Нина. — Остальное — ваша забота.

Герцог молчал долго.

Он смотрел на нее — на ее руки, не до конца отмытые от глины, на ее лицо, усталое, но живое, на ее спокойные, уверенные глаза. Ни тени заискивания. Ни тени страха.

И вспоминал.

Вспоминал, как неделю назад она ударила его подносом. Как сказала: «Я — замужняя баронесса, хозяйка этих земель». Как вышла, не оглянувшись.

Он думал, она попросит украшения. Что будет носить его подарки, и он сможет смотреть на них и вспоминать, что она — его должница.

А она попросила дорогу и охрану.

Для дела.

Не для себя.

— Я могу и отказать, — сказал он, проверяя.

— Можете, — кивнула Нина. — Но тогда я обращусь к барону фон Кребсу. У него есть деньги и он заинтересован в торговле.

— Вы угрожаете мне?

— Нет, — Нина улыбнулась. — Я предлагаю вам первому.

Герцог помолчал. Потом встал, подошел к окну, раздвинул холстину.

Грандфельд открылся ему – и это были вовсе не развалины, которые он ожидал увидеть. Двор был расчищен. На крыше — новая черепица. В мастерской — дым из трубы, ровный, густой, означающий работу.

Крестьяне — сытые, одетые, не грязные оборванцы.

Он видел хозяйство, которое поднялось из руин за несколько недель. И видел женщину, которая это сделала.

— Хорошо, — сказал он, оборачиваясь. — Тысяча золотых. Займом. Рабочие будут через две недели. Охрану пришлю завтра. А дорогу… дорогу построим вместе.

Он подошел к ней, протянул руку.

— Договорились?

Нина пожала его руку — крепко, по-мужски.

— Договорились.

Герцог не отпускал ее ладонь.

— Вы странная женщина, баронесса.

— Всего лишь практичная, ваша светлость. — Нина высвободила руку. — Если позволите, я пойду, ваша светлость.

— Тогда оставляю за вами еще одну просьбу, надеюсь она будет более личная…

— Благодарю, ваша светлость. – Нина почувствовала, как щеки ее начали предательски краснеть, и торопливо вышла, оставив герцога одного.

Он смотрел ей вслед — на ее спину, на узел волос, на завязки передника, которые сбились набок.

«Она не попросила ничего для себя, — думал он. — Ничего. Хоть бы изобразила, что кокетничает ради приличия.»

И это задевало его больше, чем он ожидал.

— Черт бы ее побрал, — сказал он тихо.

Лизхен, пришедшая убрать со стола, услышала эти слова и выбежала, покраснев.

Герцог остался один.

Смотрел на дверь, за которой скрылась Нина, и думал о том, что эта женщина только что переиграла его.

И ему это нравилось.

Черт бы ее побрал.

ГЛАВА 14

Герцог уехал на рассвете, забрав с собой троих крестьян для сопровождения до границы своих земель. Обещал прислать своих людей через неделю.

— Дорогой я займусь лично, — сказал он, уже сидя в седле.

— Счастлива это слышать, ваша светлость, — ответила Нина. – Надеюсь увидеть вас как можно быстрее.

Он вгляделся ей в лицо и не увидев в нем того, что хотел, усмехнулся, кивнул и ускакал.

Лизхен, стоявшая рядом, вздохнула:

— Госпожа, он на вас так смотрел…

— Как?

— Как на… — служанка замялась. — Как на женщину.

— Лизхен, мне тридцать девять лет, — сказала Нина. — У меня муж-изменщик, свекровь-кровопийца и долгов на тысячу золотых. Мне не до взглядов.

— А он красивый, — тихо добавила Лизхен. — Даже бородатый.

— Лизхен!

— Молчу, молчу.

И они пошли завтракать. Впереди было много дел.

Через три дня Грандфельд обокрали.

Нина узнала об этом от Олафа, который прибежал на рассвете, растерянный и злой.

— Госпожа, часовня! Там… там дверь выломана. И утварь вся пропала.

— Какая утварь? — не сразу поняла Нина.

— Святые чаши. Которые вы в часовню поставили. Те, что из мешка Карла.

Нина похолодела.

Часовню она открыла по настоянию настоятельницы монастыря. Нина согласилась, выделила комнату в дальнем конце флигеля и староста читал там крестьянам жития Всеблагих каждое воскресение. Нина приказала поставить туда икону, которую нашли в мешке Карла, и несколько освященных серебряных чаш.

Получается, эти чаши и украли.

— Кто? — спросила она.

— Беглые, — сказал Олаф. — Трое. Я видел их в лесу третьего дня. Думал, охотники. А они… — он замялся. — Мы их поймали. У реки.

— Веди.

Воры сидели на земле, связанные по рукам и ногам.

Рядом с ними валялся пустой мокрый мешок.

— Где наворованное? – строго спросила Нина.

Самый старший, рыжий, с рассеченной бровью, сплюнул:

— В реке твое добро. Было, да сплыло.

— Он не врет, — сказал Олаф. — Мы их нагнали у самой воды. Они в лодку все грузили, а как нас увидели, все побросали. А лодку течением унесло.

Нина посмотрела на реку — мутную, быструю после дождей.

— Ничего, найдем, — сказала она. —