— Все верно, редкий дар и очень ценный, — подтвердила Хелен, вздыхая так глубоко, что янтарь на ее шее качнулся. — Барон Райнер — человек долга. Ему нужен был наследник с даром. А оказалась… — она бросила на Нину короткий взгляд, полный такого холода, что даже бургомистр поежился. — Ну что ж, божье провидение… Я молюсь об этом каждый день. И ночь. И ночь тоже.

Она поднялась из-за стола, подошла к Нине и взяла ее за руку. Пальцы у свекрови были цепкие, холодные, как у покойницы. Она сжала запястье так, что Нина едва не вскрикнула, — а вслух произнесла, наклоняясь к ее уху так, чтобы гости видели только материнскую ласку:

— Деточка, иди сядь к нам. Ты, наверное, голодна с прогулки?

Под столом ее ногти впились в Нинино запястье.

ГЛАВА 2

— Только пикни, — прошептала вдовствующая баронесса одними губами, не разжимая улыбки. — И твоя Лизхен получит не двенадцать, а двадцать плетей.

Нина молчала. Чужая память подсказывала: если сейчас она скажет хоть слово правды — что ее не выпускают из комнаты, что кормят объедками с общего стола, что она только что получила оплеуху от этой «святой женщины» — ей никто не поверит.

Потому что Хелен – глава семейства, вдова, благодетельница, столп церкви и устоев.

А Нинель — пустоцвет, необразованная уродина без магии. Про богатое приданное и древний род все, конечно, забыли.

— Благодарю, матушка, — выдавила Нина и позволила усадить себя сбоку, рядом со свекровью, подальше от гостей. Это было еще одно унижение – по закону она была хозяйкой замка и всех поместий, но это место было занято вдовствующей баронессой.

— А скажите, милочка, — обратилась к Нине бургомистрша, насаживая на вилку кусок рыбы и поднося ко рту с таким видом, будто ела амброзию. – Где вы будете заказывать наряды для бального сезона? В этом году не найти ни одной порядочной портнихи...

Нина подняла глаза. Ее взгляд скользнул по лицу бургомистрши.

— Я подумаю об этом, когда у меня появится повод для бала, — ответила она ровно. — Пока что Всеблагие послали мне другие заботы.

Нина почувствовала, как свекровь напряглась. Едва заметно — но та же память Нинель, натренированная годами выживания, уловила: пальцы Хелен под столом сжались в кулак.

— Я никогда…

— Ах, какие ей балы, бедняжке! — перебила Хелен, и ее рука под столом вцепилась Нине в бедро. – Здоровье совершенно расстроено. Нервы. Но мы молимся. Я каждый вечер ставлю свечу за ее исцеление.

Бургомистрша понимающе кивнула. Бургомистр утер жирные губы салфеткой и изрек:

— Вера, уважаемая баронесса, — это величайшая из добродетелей. Ваша забота о невестке делает честь вашему роду.

Барон фон Бюл, до этого рассматривавший потолок с видом человека, которому глубоко безразличный эти бабьи сплетни, перевел взгляд на Нину. И задержался.

— Ваша невестка, баронесса, выглядит утомленной, — сказал он ровно. — Бледна. И губа разбита.

Хелен оскалилась в улыбке:

— Упала, бедняжка. Такая неуклюжая.

— Упала, — повторил фон Бюл без интонации. Посмотрел на Нину. — Бывает.

Нина почувствовала этот взгляд — острый, оценивающий, как у человека, который привык замечать детали.

Свекровь ущипнула ее за столом, и Нина от боли чуть не подпрыгнула на месте.

Она взяла изящную ложечку, зачерпнула немного рагу и отправила в рот. Молча сидела и медленно жевала, наслаждаясь вкусом горячей свежей еды.

«Ничего, — думала она. — Ничего, дорогая «матушка». Ты еще узнаешь, что такое настоящая боль»

Ужин продолжался.

Хелен рассказывала гостям истории о своих «трудах» по воспитанию «несчастной невестки». Рассказывала, как учила Нинель читать церковные книги, как приобщала к молитвам и по ночам сидела у ее постели, когда та болела.

Ее обожаемый сын хотел, чтобы бургомистр вложился в один из его проектов, и дружба с этим семейством была им крайне необходима.

Когда гости наконец откланялись, — барон фон Бюл поцеловал Хелен руку, бургомистрша лишь кивнула Нине, бургомистр срыгнул и похлопал себя по животу, — дверь за ними захлопнулась.

И лицо свекрови изменилось.

Как маска упала.

— В мою комнату, — сказала Хелен тихо, но так, что служанка втянула голову в плечи. — Живо. Обе. Ты, — она ткнула пальцем в Нину, — и твоя крыса Лизхен.

Они шли по длинному, темному коридору. Шаги Хелен цокали по камню, как копыта. Нина шла следом, чувствуя, как пульсирует разбитая губа.

Лизхен плелась сзади, тихо всхлипывая.

— Госпожа, — прошептала она, — госпожа, зачем вы с ней спорили? Зачем? Теперь она нас убьет…

— Ну хватит, Лизхен, — перебила ее Нина. – Твои слезы только разозлят ее сильнее.

Они вошли в комнату Хелен.

Комната находилась в восточном крыле — самая большая и самая теплая во всем замке. Здесь пахло ладаном и сушеными травами, которые свекровь вешала под потолок «от сглаза». На стенах — ковры, привезенные сыном из южных походов. На окнах — бархатные портьеры, которые Нинель стирала своими руками, потому что слуги могли их испортить.

Хелен стояла перед ними, уперев руки в бока. В свете оплывшей свечи ее лицо напоминало маску ведьмы с ярмарки — глубокие морщины, нависшие брови, тонкие губы, сжатые в нитку.

— Слушай меня, дрянь, — начала она, и голос ее сочился ядом. — Ты пыталась мне перечить при людях. При бургомистре. При бароне.

— Вы сами начали, — тихо сказала Нина.

Пощечина обожгла правую щеку.

— Молчать! — Хелен перевела дыхание, и ее грудь ходила ходуном. — Ты — никто. Ты — пустое место, которое ест мой хлеб и спит под моей крышей. У тебя ничего нет. Ни денег, ни земли, ни рода. Если бы мой сын не был дураком, он никогда бы не взял такую, как ты. И ты будешь делать, что я скажу. Ты будешь молчать, когда я велю молчать. Ты будешь улыбаться, когда я велю улыбаться. Ты поняла?

Нина молчала.

— Я спросила — ты поняла?!

— Поняла, — сказала Нина. И подумала: «Ты даже не представляешь, что именно я поняла.»

Хелен повернулась к Лизхен.

— А ты, дурища. Завтра на рассвете – двенадцать плетей. За то, что научила госпожу дерзить.

Лизхен всхлипнула, но смолчала.

— Эй, люди! — крикнула Хелен в темноту коридора.

Вошел молодой слуга с испуганными глазами.

— Уведи ее и запри в комнате, —