— Какое время? — не понял я.

— Такое. Ты уже не мальчик. Твои способности — не секрет для заинтересованных. Пока ты бегал по своим стычкам, о тебе слухи впереди тебя шли. И хорошие, и плохие. Но теперь, — он постучал пальцем по столу, — теперь ты стал фигурой. А фигуры должны быть при деле.

— Ясно. То есть я сам виноват, что нашумел, — буркнул я. — А если бы я тихо сидел?

— Сидел бы в какой-нибудь дыре? — отец посмотрел на меня с насмешкой. — Не верю. Ладно, давай по делу. У тебя есть конкретные возражения или просто характер дурной?

— Характер, наверное, — признал я. — Но я одного не пойму: зачем четыре? Почему нельзя выбрать одну? Или хотя бы две?

— Можно, — неожиданно легко согласился он. — Но зачем? Чем больше союзников мы привяжем к себе кровными узами, тем крепче стоит империя. Это не я придумал, это столетиями работает.

— И что, — я наклонился вперёд, — мне просто взять и смириться? Развести руками: ах, традиция, ну ладно?

— Нет. Но понять — ты обязан. Я не прошу тебя любить их всех. Я прошу тебя не вредить сам себе глупым упрямством. Помолвка — это не кандалы. Это якорь. Чем больше якорей, тем устойчивее корабль в шторм.

— А если я не хочу быть якорем? — спросил я почти вызывающе.

Отец помолчал. Глядя на огонь в камине. Пламя металось и бросало тени на его лицо.

— Знаешь, — сказал он тише, — я тоже не хотел четырёх жён. Ни одной, если честно. Было время, я мечтал о свободе. О том, чтобы воевать, пить, гулять и ни перед кем не отчитываться. Но империя, — он вздохнул, — империя пожирает твои «хочу» и переваривает их в «надо». Чем старше ты становишься, тем меньше выбора остаётся. Я тебе не враг. Но и сюсюкать с тобой не буду.

— То есть вариантов нет?

— Варианты есть всегда, — он поднял на меня усталые глаза. — Но хороших вариантов — нет. Либо ты сам идёшь в это, либо тебя ведут. Я предлагаю тебе первое. Пока ещё предлагаю.

Я откинулся в кресле. Сказать, что мне понравился этот разговор — соврать. Но, по крайней мере, было честно. В кабинете пахло дымом и чем-то старым, как сама эта традиция.

— Ладно, — выдохнул я. — Допустим, я согласен. Но невесты… хоть что-то о них можно узнать? Или мне до самой помолвки в темноте сидеть?

— Узнаешь. Всему своё время.

— Отец…

— Всему своё время, — повторил он твёрже.

Я посмотрел на него. В полумраке кабинета он выглядел старше, чем я привык думать. И впервые я поймал себя на мысли, что ему, наверное, со всем этим не легче, чем мне.

— Хорошо, — кивнул я. — Попробую.

— Вот и славно, — он встал, хлопнул меня по плечу. — А теперь иди.

— Да кстати, мне Амалии надо помочь, — чуть не хлопнув себя по лбу сказал я. — Нужен выезд из дворца.

— Хорошо. Действуй.

Я вышел из кабинета.

Дверь за спиной закрылась с глухим, окончательным стуком, будто захлопнулась крышка гроба. Я на секунду замер, привалившись плечом к холодной каменной стене. Внутри всё клокотало и бурлило. Не злость — какая-то тягучая, вязкая смесь бессилия и раздражения.

«Не можешь победить — возглавь», — пронеслось в голове.

Хорошо сказано. Легко.

Идиллия с домом в деревне, где я планировал тихо доживать свой век в ничегонеделании и благостном покое, сложилась на глазах, как карточный домик.

— Допрыгался, — пробормотал я себе под нос.

Коридор был пуст. Свечи в настенных бра догорали, чадили. Воздух пах воском и отчего-то сыростью, хотя в крепости везде топили. Или это у меня в голове после разговора сырость развелась?

Я оттолкнулся от стены и побрёл. Шаги гулко разносились по пустым переходам. Навстречу попался гвардейцы — солдаты посторонились, головы склонили. Узнают. Ещё бы. Принц, который теперь на карандаше у самого императора. Герой, блин, нарасхват.

Я свернул в малую галерею. Зато никого. Можно выдохнуть. Я остановился у высокого стрельчатого окна, прислонился спиной к холодному подоконнику, сунул руки в карманы и уставился в темноту. Во дворе крепости горели редкие огни, луна висела низко, жёлтая и какая-то болезненная, как больной зуб.

— О, живой!

Голос Лёхи разорвал тишину, как топор по стеклу.

Я обернулся. Он шёл ко мне, вразвалочку, руки в карманах, на лице — вечная его полуухмылка, которую ни матушкиным зырканьем, ни отцовым гневом не стереть.

— Думал, он тебя там заживо съест, — Лёха остановился напротив, окинул меня оценивающим взглядом. — А ты ничего. Даже не плачешь.

— Пошути ещё, — буркнул я.

— А что? Отец — он такой. Если не убил сразу, значит, любит. — Лёха хлопнул меня по плечу. — Ну, рассказывай. Что сказал? Четыре, говоришь, невесты?

Я посмотрел на него. При свете тусклого фонаря Лёха казался почти подростком, хотя мы были ровесниками. Та же порода, что и у меня, но наглости побольше, а мозгов поменьше. Или наоборот — притворяется дурачком, а сам всё видит.

— Четыре, — подтвердил я. — Не меньше.

— Ничего себе размах у папаши. — Лёха присвистнул. — Ну, может, хоть красивые будут? А то я слышал, в соседнем королевстве такие экземпляры...

— Лёха.

— Что?

— Помолчи, а? — Я потёр переносицу. Голова гудела, как после хорошей драки. — Я сейчас не про невест думаю.

— А про что?

Я поднял на него глаза. Взгляд у меня, наверное, был тяжелее, чем обычно, потому что Лёха даже ухмылку спрятал. Стал серьёзным. Почти.

— Ты Бочкарёву помнишь? — спросил я.

Лёха замер.

Перестал улыбаться, перестал кривляться, даже дышать, кажется, остановился на секунду.

— Помню, — Лёха сказал это тихо, без обычной своей дурашливости. — А что с ней? Она же вроде... вылечилась? Ты же помог.

— Помог, — кивнул я. — Но есть одна проблема. И она называется «сто тысяч золотом».

Лёха поперхнулся. Глаза полезли на лоб, рот приоткрылся, и он замер в такой позе, будто на него сейчас обрушится потолок.

— Чего?! — выдохнул он.

— Сто тысяч, — повторил я. — Золотом. Не серебром, не медью. Чистым жёлтым.