а странной, переваливающейся рысцой, которая напоминала движение стаи голодных псов. По дороге они наткнулись на запертую калитку, но им было плевать на преграды; они просто перелезли через нее, сдирая ладони в кровь о ржавое железо, и даже не заметили этого, так как их собственные руки уже давно превратились в липкие, багровые инструменты смерти. В одном из дворов они заметили притаившуюся собаку, огромного лохматого пса, который в любой другой день заставил бы их дрожать от страха. Но сейчас, охваченные коллективным психозом, дети не почувствовали угрозы. Васька, смеясь, бросился на животное, и через минуту пес, скуля от неожиданности, стал частью их кровавой забавы — его тело было растерзано с той же циничной методичностью, что и тела взрослых.

 

3

 

Дом аптекарского мастера встретил их открытыми ставнями. Старик, застигнутый врасплох в своей постели, даже не успел осознать, кто ввалился в его спальню. Он только успел вскинуть руку, чтобы защититься, но дети обрушились на него с неистовой, звериной яростью. Лена, чье белое платье теперь напоминало полотно абстрактного художника, с наслаждением вгрызлась в его запястье, чувствуя, как старая кожа рвется с характерным хрустом. Она не просто кусала — она пыталась вырвать кусок плоти, чтобы проглотить его, проверяя на вкус эту новую, запретную еду.

 

Смех Лены перерос в какой-то захлебывающийся хрип, когда она, сжимая зубами клочок плоти, почувствовала, как старик под ней окончательно обмяк. Остальные дети, видя её успех, с еще большим азартом набросились на аптекаря. Васька, не теряя времени, нашел на прикроватной тумбочке тяжелую стеклянную банку с какой-то мазью и с восторженным визгом разбил её о висок старика. Стеклянные осколки впились в кожу, создавая сотни мелких, кровоточащих ранок, которые дети начали зализывать, словно кошки, перемежая это действие короткими, жестокими ударами маленьких кулачков по глазам и горлу.

 

Когда тело мастера превратилось в бесформенное месиво, Сашка, который всё это время с холодным любопытством наблюдал за процессом, вдруг заметил в углу комнаты старый кожаный чемодан. Он открыл его, обнаружив внутри аккуратно разложенные инструменты: скальпели, зажимы и тонкие иглы. Его глаза блеснули. Это было не просто оружие, это была возможность превратить убийство в искусство. Он раздал инструменты друзьям, и они, переглядываясь с циничным восторгом, решили, что простого укуса и удара камнем им теперь мало.

 

— Пошли к тете Любе, — предложил Сашка, пробуя острие скальпеля на собственном пальце. — Она ведь такая добрая, всегда нас пирожками угощала. Давайте проверим, сколько в ней «доброты».

 

Они вышли из дома аптекаря, оставляя за собой запекшийся кровавый след, который в наступившей ночи казался черной смолой. Деревня погрузилась в противоестественную тишину, нарушаемую лишь их приглушенным, переливным смехом. Они двигались как единый организм, чувствуя, как ночной воздух наполняет их легкие, а в жилах пульсирует дикая, первобытная сила. Теперь они не просто играли в войну — они стали самой войной, маленькой армией смерти, для которой каждый запертый замок был лишь временным препятствием.

 

Они добрались до дома тети Любы, когда луна, затянутая грязными клочьями облаков, едва освещала дорогу. Тетя Люба была самой мягкой женщиной в деревне; она всегда оставляла на подоконнике тарелку с парным молоком и свежим хлебом для «бедных сироток», которыми дети привыкли себя называть, чтобы выпросить лишнюю сласть. Теперь они пришли за другой платой. Сашка шел впереди, перебирая в пальцах холодный скальпель, а за ним, словно свита маленьких демонов, семенили остальные, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения.

 

Они не стали стучать. Лена, самая гибкая из них, проскользнула в открытое окно, и через мгновение послышался глухой удар и короткий, захлебывающийся вскрик. Когда остальные ввалились в комнату, тетя Люба уже лежала на полу, прижатая к доскам маленьким, крепким телом Лены. Девочка с каким-то задумчивым выражением лица медленно прорезала тонкую линию на предплечье женщины, наблюдая, как из ранки лениво вытекает красная капля. Тетя Люба пыталась что-то сказать, ее губы дрожали, но Васька, не выдержав ожидания, с диким визгом вцепился ей в шею, обрывая слова вместе с кожей.

 

— Смотрите, какая она теплая! — закричал Колька, наваливаясь сверху и впиваясь зубами в ее мягкий бок.

 

Они начали использовать инструменты аптекаря с пугающим, почти профессиональным цинизмом. Сашка, руководивший процессом, не спешил. Он заставлял друзей делать надрезы аккуратно, чтобы видеть, как работает тело, как пульсирует жила и как медленно угасает взгляд в глазах женщины, которая еще час назад думала о завтрашнем дне. Они смеялись, обсуждая, чьи зубы сильнее и кто сможет вырвать самый крупный кусок плоти. Тетя Люба стала для них не человеком, а набором интересных функций и текстур. Когда она окончательно затихла, они начали «делить» ее, как добычу, с детским восторгом и холодным, расчетливым равнодушием.

 

— А кто у нас остался? — Сашка облизал губы, чувствуя на языке металлический привкус, который теперь стал для него роднее любого вкуса. Он стоял посреди кухни тети Любы, опираясь на окровавленный стол, и смотрел на своих товарищей. Те выглядели как ожившие кошмары: одежда в засохших бурых пятнах, лица в разводах, а в глазах — абсолютно пустое, звенящее торжество.

 

— Дядя Миша, — выдохнул Колька, хихикая и вытирая скальпелем об штаны. — Он же в своем сарае заперся, когда мы к счетоводу шли. Я видел, как он засов задвигал.

 

Слово «засов» подействовало на них как вызов. Мысль о том, что кто-то пытается спрятаться, превратила охоту в азартную игру. Они вышли из дома, даже не удосужившись закрыть дверь, и направились к окраине, где стоял массивный каменный сарай дяди Миши. Ночной воздух стал холодным, но дети этого не замечали; их кожа, разогретая жаждой крови, казалась им горячей, почти светящейся. Они обступили сарай, и в наступившей тишине был слышен лишь их синхронный, тяжелый вдох.

 

— Дядя Миша! — закричала Лена, и её голос, высокий и тонкий, прорезал ночную тишину, как бритва. — Мы пришли поиграть! Открывайте, а то мы зайдем через крышу!

 

За дверью воцарилась тишина, но дети слышали, как дядя Миша тяжело дышит — этот звук, похожий на свист сломанных кузнечных мехов, доносился прямо из щелей старого дерева. Он не ответил, и это молчание стало для них лучшим приглашением. Сашка, не тратя времени на уговоры, кивнул Ваське и Кольке. Те, с животной сноровкой, взобрались по грубым доскам стены, цепляясь за выступы, и с грохотом обрушились на шиферную крышу. Послышался треск — одна