конфеты, с циничным задором и смешками. Им было интересно, что находится внутри старого человека, и они с жадным любопытством исследовали его внутренности, пачкаясь в липкой, темной крови, которая уже не казалась им чем-то пугающим. Теперь кровь была для них краской, которой они рисовали свою новую, настоящую реальность. Они чувствовали себя богами этой маленькой, задыхающейся от жары деревни, единственными, кто знает правду о том, насколько легко и просто обрывается человеческая жизнь.

 

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив после себя грязновато-лиловое марево, которое делало деревню похожей на выпотрошенного зверя. Дети, тяжело дыша, сгрудились в центре пыльной дороги, и их силуэты в сумерках казались однородной, бесформенной массой. Они больше не были просто группой одноклассников или соседей; они превратились в единый механизм, движимый жаждой разрушения. Сашка, чьё лицо теперь было почти полностью скрыто за dried-blood маской, обвел взглядом улицу. Его взгляд остановился на доме почтальона, где в окне всё ещё горел уютный желтый свет лампы.

 

— Там тетя Валя, — прошептал Колька, и в его голосе послышалось предвкушение, похожее на предвкушение перед первым глотком ледяной воды в знойный полдень. — Она всегда такая правильная. Всегда говорит, что мы должны быть вежливыми.

 

Они двинулись к дому, не скрываясь. Им больше не нужны были засады или хитрости; деревня замолчала, словно предчувствуя, что в тени каждого забора прячется смерть с детским лицом. Тетя Валя открыла дверь, услышав знакомый смех, и её лицо, полное привычного добродушия, застыло, когда она увидела их. Она не сразу поняла, почему её любимые «соседи» выглядят так странно — почему их одежда пропитана темным, почти черным в этих сумерках налетом, и почему они смотрят на неё не глазами детей, а глазами голодных волков.

 

Ворвавшись в прихожую, дети сбили её с ног, как стая диких собак. Они не использовали оружие — им хотелось чувствовать плоть своими телами. Васька, чьи зубы теперь постоянно сжимали что-то, зарычал и с силой вцепился в её мягкую щеку, сдирая кожу вместе с мясом. Женщина закричала, но этот крик стал для детей сигналом к началу общего праздника. Они завалили её в коридоре, и каждый из них пытался оставить на её теле свою метку. Лена, смеясь, впилась зубами в её ухо, откусывая его с хрустом, который показался им всем самым забавным звуком в мире.

 

Когда тетя Валя окончательно затихла, превратившись в бесформенный комок плоти в тесном коридоре, дети даже не стали переводить дыхание. Они просто переступили через её тело, заходя в гостиную, где на столе всё ещё горела лампа, освещая кружевную салфетку и недопитую чашку чая. Этот уютный домашний свет теперь казался им издевкой, чем-то бесконечно глупым и ненужным. Сашка с размаху смахнул всё с обеденного стола, и звон разбитого фарфора вызвал у них новый приступ коллективного, истерического хохота. Им хотелось разбить всё, что было целым, разорвать всё, что было живым, и оставить после себя только тишину и красные пятна.

 

— Смотрите, у неё в шкафу зеркало! — закричал Колька, указывая на массивный платяной шкаф.

 

Они обступили зеркало, и в его мутной поверхности увидели себя. Это было зрелище, которое привело их в неописуемый восторг: стайка маленьких существ с раздирающими всё на свете зубами, с лицами, залитыми чужой кровью, с глазами, в которых больше не было ничего человеческого. Они выглядели как маленькие демоны из какой-то древней сказки, и это осознание своей инаковости, своего превосходства над всеми остальными жителями деревни, опьянило их сильнее любого вина. Лена подошла к стеклу и медленно, с нарочитым цинизмом, вытерла окровавленный палец о чистую поверхность зеркала, оставив длинный, багряный след.

 

— Мы теперь настоящие, — прошептала она, и её голос звучал как шелест сухой травы. — Мы теперь не играем.

 

Они вышли из дома почтальона, когда деревня окончательно погрузилась в вязкий, синеватый сумрак. В воздухе завис тяжелый запах железа и разложения, который теперь казался им самым приятным ароматом на свете. Сашка шел впереди, его походка стала размашистой, почти торжественной. Он больше не отдавал приказов — достаточно было одного взгляда, одного хищного движения головы, чтобы вся стая синхронно повернула в нужную сторону. В их головах пульсировала одна единственная мысль: кто еще остался в живых, чтобы почувствовать их зубы на своей коже?

 

— Смотрите, там свет горит в окне у бабы Шуры, — прошептал Васька, и его голос сорвался на восторженный визг. — Она такая старая, она, наверное, даже не заметит, как мы начнем её кусать!

 

Баба Шура была самой старой жительницей деревни, почти прозрачной старухой, которая целыми днями сидела на крыльце, глядя в пустоту. Для детей она была идеальной целью — медленной, беспомощной и совершенно лишней в их новом, жестоком мире. Они подошли к её дому бесшумно, как туман. Когда они ворвались в комнату, старуха даже не вздрогнула; она лишь медленно повернула голову, глядя на них затуманенными глазами. В её взгляде не было страха — только глубокое, бесконечное недоумение. Это спокойствие взбесило детей. Колька с криком «Проснись!» обрушился на неё, сбивая с кровати, и в тот же миг вся группа навалилась сверху, превращая старую женщину в живой ковер, который они начали методично рвать на части.

 

Они действовали с каким-то извращенным кулинарным интересом. Васька с жадностью вгрызся в её дряблую руку, обнаружив, что кожа старика рвется легче, чем пергамент, а под ней почти нет мяса. Это вызвало у них приступ циничного смеха — они высмеивали её старость, её немощь, пока Лена с методичностью мясника вырывала клочья седых волос вместе с кусками кожи на затылке. Они не просто убивали — они деконструировали её, превращая человеческое существо в груду обломков и рваных лоскутов. Смех детей, перемежающийся с хлюпаньем крови, заполнял комнату, заглушая последние, едва слышные хрипы старухи.

 

Они покинули дом бабы Шуры в состоянии какого-то трансцендентного возбуждения. Теперь их движения стали синхронными, почти ритуальными. Они больше не бегали, а медленно перетекали от одного дома к другому, словно единый многоголовый организм, объединенный общим вкусом сырого железа. Сашка шел в центре, и его взгляд, холодный и оценивающий, теперь искал не просто жертв, а способы сделать их смерть более изощренной. Его больше не удовлетворяло простое убийство; ему хотелось видеть, как рушится привычный мир взрослых, как их достоинство и власть сменяются первобытным, животным ужасом перед группой детей.

 

— Смотрите, кто-то идет! — прошипела