не показывал им, но о которых они догадывались. Когда они ворвались в дом, Палыч даже не успел вскрикнуть — Сашка сбил его с ног, а остальные навалились сверху, словно стая голодных псов. Пока двое прижимали его руки к полу, Лена, с каким-то особенным, сосредоточенным цинизмом, начала рвать его одежду, а затем и кожу. Они нашли те самые фотографии, разбросанные по полу, и начали громко смеяться, обсуждая их, пока Палыч хрипел и захлебывался собственной кровью. Они убивали его медленно, с методичной жестокостью, вгрызаясь в его плоть, словно пробуя на вкус саму суть взрослого предательства.

 

— Смотрите, он дергается, как рыба! — закричал Васька, вцепляясь зубами в предплечье мужчины и с силой дергая голову назад, отрывая кусок кожи.

 

Они вышли из дома Палыча, небрежно расталкивая друг друга локтями. На белых занавесках остались темные, рваные брызги, а в воздухе всё ещё висел запах раздираемой плоти. Дети не бежали — они шли вальяжной, торжествующей процессией. Сашка шел впереди, его футболка теперь была полностью пропитана чем-то липким и тяжелым, но он даже не пытался её снять. Его взгляд стал хищным, он сканировал каждое окно, каждую приоткрытую дверь, ища новую жертву.

 

— Там, у ручья, тетя Марина, — тихо сказала Лена, облизывая губы. Она выглядела почти святой в своих белых гольфах, если не считать того, что её руки по локоть были багровыми. — Она сейчас одна, муж на заводе в смене.

 

Группа направилась к небольшому домику, утопавшему в зарослях мальвы. Марина была доброй женщиной, которая иногда угощала их парным молоком, но сейчас эта доброта была им не нужна. Им нужно было ощущение власти, абсолютной и неоспоримой. Когда они вошли в дом, Марина даже не успела осознать ужас происходящего. Она стояла у стола, накрывая на ужин, и её взгляд замер на детях, которые ввалились в комнату с весёлым, почти праздничным шумом.

 

Она была на восьмом месяце беременности, и её огромный живот, обтянутый легким хлопковым платьем, стал для детей центром притяжения. Для них это не был будущий человек — это был странный, выпуклый объект, который вызывал у них почти физический зуд любопытства. Сашка скомандовал «нападать», и дети обрушились на неё, как лавина. Они сбили её с ног, и женщина с глухим стуком рухнула на деревянный пол, задев стул.

 

2

 

Марина попыталась что-то сказать, но её голос утонул в общем восторженном визге. Она пыталась закрыть живот руками, свернувшись в жалкий, дрожащий клубок, но дети были быстрее. Они не видели в ней человека — только интересную, хрупкую игрушку, которую можно ломать. Васька с разбега прыгнул на неё, вбиваясь всем весом в бок, а Лена, смеясь, начала методично наносить удары тяжелым кухонным ножом, который она успела подхватить со стола. Каждый удар сопровождался коротким, восторженным выкриком: «Смотри, как брызнуло!»

 

Сцены в комнате превратились в кровавый хаос. Дети действовали с какой-то животной синхронностью, перебивая друг друга в попытках добраться до самых мягких частей её тела. Сашка, стоящий над ними, сначала лишь наблюдал, но затем, охваченный азартом, опустился на колени и с силой вгрызся в плечо женщины, чувствуя, как зубы проходят сквозь кожу до самой кости. Марина еще какое-то время пыталась отползти к двери, оставляя за собой широкий, темный след на светлых досках пола, но её пальцы лишь беспомощно скребли по дереву.

 

Когда Марина наконец затихла, в доме воцарилась странная, почти торжественная тишина. Дети тяжело дышали, их лица, перепачканные кровью и потом, сияли диким, первобытным счастьем. Они окружили тело, рассматривая его с циничным любопытством. Васька осторожно ткнул пальцем в раздувшийся живот, и когда тот перестал двигаться, мальчик громко, заливисто рассмеялся, хлопая в ладоши.

 

— Она больше не кричит! — радостно объявил он, вытирая руку о край скатерти, размазывая по белой ткани жирную алую полосу.

 

Они не стали задерживаться в доме Марины. Смерть этой женщины была для них лишь очередной главой в игре, которая стала гораздо интереснее любой «войнушки». Выходя на крыльцо, дети начали толкаться, споря, кто из них нанес самый «глубокий» удар, и кто первым вгрызся в плоть. Эта борьба за лидерство была лишена всякой злобы — они были единым, сплоченным организмом, объединенным общим секретом и общим вкусом железа на языке.

 

— Пойдемте к деду Степану, — предложил Колька, чьи глаза теперь горели лихорадочным блеском. — Он всегда ворчит, что мы шумные. Давайте покажем ему, как мы умеем шуметь по-настоящему.

 

Дедушка Степан жил в самом конце улицы, в доме, обнесенном высоким штакетником. Он был старым, сухим стариком с трясущимися руками, который всё утро рубил дрова. Когда дети подошли к его калитке, они не стали входить молча. Они начали петь какую-то бессмысленную, искаженную детскую считалку, которая в вечерних сумерках звучала как заупокойная молитва. Старик, услышав их голоса, вышел за калитку, опираясь на топор.

 

— Опять вы тут раскурочились, сопляки! — крикнул он, не заметив, что за его спиной уже замкнулось кольцо из маленьких, перепачканных кровью фигур. — Чего прибежали?

 

Сашка не стал отвечать. Он просто сделал короткий, резкий знак рукой, и дети, словно по команде, рванули вперед. Старик Степан даже не успел замахнуться топором; его застали врасплох те, кого он всю жизнь считал лишь назойливым шумом на окраине деревни. Колька первым врезался в его сухие, костлявые ноги, сбивая с баланса, и старик с глухим стоном рухнул на пыльную землю. Топор звякнул о камень, отлетев в сторону, и в этот же миг на деда обрушилась живая гора маленьких тел.

 

Они не просто били его — они вгрызались в него. Васька, чей голод к крови стал почти ненасытным, с силой вцепился зубами в сморщенную шею старика, чувствуя, как под кожей пульсирует слабая, затухающая жилка. Дед Степан пытался отбиться, его пальцы судорожно царапали лица нападавших, но дети лишь смеялись, воспринимая его предсмертные конвульсии как часть забавной игры. Лена, с холодным прищуром, начала методично бить его по лицу тяжелым плоским камнем, который принесла с кладбища. С каждым ударом лицо старика становилось всё более неузнаваемым, превращаясь в кровавое месиво, но дети не останавливались, пока его хрип не сменился окончательным, глухим молчанием.

 

— Смотрите, у него кожа как старая бумага! — выкрикнул Колька, сдирая ногтями лоскут кожи с предплечья мертвеца. — Она просто рвется!

 

Они разделили тело Степана на части, как делили когда-то