Из-за поворота, тяжело дыша и опираясь на забор, вышел председатель колхоза, крепкий мужчина в помятой рубашке, который, видимо, только что вернулся из соседнего села. Он заметил детей и сначала облегченно улыбнулся, приняв их за заблудившихся или просто играющих. Но когда он подошел ближе, его улыбка медленно погасла. В тусклом свете заходящего солнца он увидел, что их одежда не просто грязная — она пропитана темным, почти черным налетом, а лица детей, застывшие в странных, неестественных гримасах, были забрызганы багряным.

— Ребята, что случилось? Почему вы такие... — не успел он закончить вопрос, как Сашка подал знак.

Дети не бросились на председателя сразу. Они начали обступать его медленным, круговым движением, словно волки, которые не спешат, потому что знают: добыче некуда бежать. Председатель, привыкший к беспрекословному подчинению в колхозе, попытался вернуть себе контроль над ситуацией. Он сделал шаг вперед, чтобы схватить Сашку за плечо, но мальчик ловко уклонился, и в этот момент из травы, словно из засады, выскочил Васька. Он вцепился зубами в икру мужчины с такой неистовой силой, что тот вскрикнул от неожиданности и боли.

— Что ты делаешь, щенок! — взревел председатель, пытаясь отпихнуть мальчика ногой, но другие дети уже были рядом.

Они навалились на него всей массой, используя его собственный вес и неожиданность нападения. Председатель рухнул в пыль, и эта потеря равновесия стала для детей сигналом к началу настоящего пиршества. Сашка, стоявший над ним, вдруг с холодным смешком наступил тяжелым ботинком на его горло, прижимая голову к земле. В этом жесте было столько циничного торжества, что остальные дети замерли на секунду, любуясь картиной: мощный, влиятельный мужчина, которого все в деревне боялись и уважали, теперь был всего лишь беспомощным куском мяса под подошвой десятилетнего мальчика.

Затем начался хаос. Они не хотели, чтобы он умер быстро. Лена, обнаружившая в траве острый обломок кирпича, начала методично вбивать его в мягкие ткани его бедер, сопровождая каждый удар звонким, почти нежным смешком. Васька, не отпуская ногу, начал обрывать кожу с голени, пробуя на вкус плотную, мужскую мышцу. Они кусали его везде, где кожа была натянута: за уши, за пальцы, за шею, сдирая куски плоти и выбрасывая их на землю, как ненужный мусор. Председатель пытался кричать, но Сашка, прижимая его к земле, затыкал ему рот своей окровавленной рукой, чтобы крики превращались в глухое, захлебывающееся мычание.

Когда председатель окончательно обмяк, превратившись в изорванный, кровоточащий остов, дети не почувствовали усталости. Напротив, этот трофей — самый сильный мужчина в деревне — наполнил их каким-то электрическим, почти религиозным восторгом. Они стояли вокруг него, тяжело дыша, и их маленькие груди вздымались в унисон. Сашка медленно убрал ногу с горла мертвеца и посмотрел на своих товарищей. В их глазах, отражающих последние всполохи заката, не было ни капли раскаяния, только холодное, расчетливое любопытство.

— А теперь, — прошептал Сашка, и его голос теперь напоминал шелест ножа по стеклу, — мы пойдем к тем, кто прячется.

Они заметили, что в нескольких окнах по всей улице начали задергиваться шторы. Взросшие, которые до этого момента пребывали в блаженном неведении, начали осознавать, что в деревне происходит нечто противоестественное. Тишина, наступившая после криков председателя, была еще страшнее, чем сам шум. Дети почувствовали этот страх — он пах как старое железо и пот, и этот запах возбуждал их. Они начали двигаться к ближайшему дому, который принадлежал местному счетоводу, тихому человеку, который всегда носил очки в роговой оправе и читал газеты на веранде.

Они вошли в дом через открытую дверь, не скрывая своего присутствия. Счетовод забился в угол кухни, прижимая к груди тяжелую чугунную сковороду, единственное оружие, которое он успел схватить. Его лицо было белым, как мел, а глаза расширились от ужаса, когда он увидел Лену. Она шла к нему медленно, перебирая пальцами по краю стола, оставляя на белой скатерти длинные, рваные полосы крови.

Лена подошла к счетоводу вплотную, и её лицо, испачканное багряным, растянулось в вежливой, почти нежной улыбке. Она не стала нападать сразу; ей хотелось насладиться тем, как дрожат его колени. Счетовод попытался что-то пролепетать, но его голос сорвался на тонкий, жалкий писк. Лена внезапно, с молниеносной скоростью, вцепилась зубами в его запястье, туда, где рука сжимала сковороду. Хруст кости и резкий, захлебывающийся крик наполнили кухню. Сковорода с грохотом упала на пол, и в этот же миг остальные дети, как по команде, обрушились на мужчину.

Они действовали с каким-то извращенным вдохновением. Васька, охваченный азартом, начал вгрызаться в его живот, раздирая ткань рубашки и впиваясь в мягкую плоть с циничным упорством. Счетовод метался по полу, пытаясь отползти к двери, но маленькие, сильные руки детей удерживали его, прижимая к земляному полу. Сашка стоял рядом, наблюдая за процессом с холодным, почти исследовательским интересом. Он заметил, что счетовод пытается что-то сказать, и, наклонившись, с силой укусил его за язык, обрывая последнюю попытку позвать на помощь.

— Смотрите, он совсем как тряпочка! — закричал Колька, сдирая ногтями кожу с его щеки, обнажая розовое, кровоточащее мясо.

Они смеялись, перебивая друг друга, обсуждая, кто из них успеет откусить самый большой кусок. Это была уже не просто бойня, а своего рода соревнование в жестокости. Счетовод перестал сопротивляться, его глаза застекленели, но дети продолжали рвать его тело, пока оно не превратилось в бесформенную массу плоти и обрывков одежды. Когда всё закончилось, они просто оставили его там, в луже собственной крови, и вышли на крыльцо, даже не оглянувшись.

На крыльце счетовода Сашка замер, прислушиваясь. Ночной воздух стал плотным, почти осязаемым, пропитанным запахом свежего мяса и пыли. Вдалеке, за поворотом, послышался надрывный, панический крик, который тут же оборвался чем-то глухим. Этот звук подействовал на детей как электрический разряд. Они не чувствовали усталости; напротив, их тела, маленькие и натянутые, как струны, требовали новой порции этого темного, захватывающего восторга. Васька, чьи губы теперь были полностью черными от запекшейся крови, облизался, глядя в сторону центра деревни, где в темноте мерцали редкие огоньки окон.

— Там, в большом доме у церкви, живет старый аптекарский мастер, — прошептал Колька, и в его голосе слышалось почти благоговейное предвкушение. — Говорят, у него в подвале много стеклянных склянок. Будет весело смотреть, как они лопаются о его голову.

Они двинулись вперед, не бегом,