часов до Москвы. Девять часов, чтобы снова стать тем Гоги, которого знают все.

Ресторатором. Мужем. Отцом. Другом.

Лжецом.

Вахтанг разливает чай. Мы не пьём алкоголь — не потому что нельзя, а потому что не хочется. Камчатка отрезвляет лучше любого похмелья.

— Генацвале, — говорит Вахтанг, — давай тост.

— Тост? Под чай?

— А почему нет? Тост — это не про напиток. Тост — это про слова.

Он прав. Грузинский тост — это не «за здоровье» и не «будем». Это — история. Притча. Молитва.

— Хорошо, — говорю я. — Слушайте.

Все смотрят на меня. Вахтанг, Борис, Серёга. Три человека, которые думают, что знают меня.

И не знают ничего.

— Жил один грузин, — начинаю я. — Не важно, как его звали, пусть будет Гиви. Обычный парень из Кахетии, из деревни, где делают лучшее вино в мире и рассказывают лучшие истории во вселенной. И был у этого Гиви один талант: он умел быть тем, кого от него ждут. С отцом — послушный сын. С друзьями — весёлый кутила. С девушками — романтик и поэт. С врагами — ну, врагов у Гиви не было, потому что он со всеми умел ладить.

— Хороший талант, — говорит Борис.

— Подожди, — говорю я. — Слушай дальше.

Борис замолкает.

— И вот прошли годы. Гиви женился. Потом ещё раз. Потом ещё. Не потому что был плохим — потому что хотел всем понравиться. Каждой жене говорил: ты единственная. И не врал — в тот момент, когда говорил, она действительно была единственная. Понимаете? Он верил в свою ложь сильнее, чем в правду. Потому что правда — одна. А ложь — бесконечна.

Тишина.

Вахтанг смотрит на меня. Что-то в его глазах... понимание? Подозрение? Не знаю.

— И чем всё закончилось? — спрашивает Серёга.

— А я не знаю, — говорю я. — История ещё не закончилась. Гиви ещё жив. Сидит где-то, пьёт чай, смотрит на вулкан. И думает: как жить дальше?

— И как? — спрашивает Борис.

Пожимаю плечами.

— Если бы знал — рассказал бы.

Поднимаю чашку.

— За Гиви. За всех нас, кто не знает, как жить дальше. И за Камчатку, которая не даёт ответов, но задаёт правильные вопросы.

Пьём.

Чай горячий, терпкий, с привкусом дыма и камчатских трав.

И молчим.

Потому что иногда молчание — единственный честный ответ.

Ночь.

Не сплю.

Стою у окна, смотрю на вулкан. Корякский — красавец, шесть тысяч метров, последний раз извергался в две тысячи девятом. Сейчас спит. Как и весь город. Как и весь полуостров, если не считать медведей, которые скоро уйдут в спячку, и рек, которые не спят никогда.

В кармане — четыре телефона.

Все выключены.

Последняя ночь тишины.

Завтра — Москва. Лия. «Гоги, ну наконец-то». Харчо на плите. Ресторан, который требует внимания. Сын, который давно вырос и смотрит на меня как на партнёра, а не как на отца. Дочь, которая живёт в Париже и звонит раз в месяц.

Послезавтра — Подмосковье. Марина. «Гоша, как съездил?». Девочки-близняшки, которые уже не близняшки, а подростки с тиктоками и парнями. Сын Марк, который...

Стоп.

Марк.

Программист. Двадцать пять лет. Не мой биологически — от первого мужа Марины, который исчез до рождения. Я растил его с десяти лет. Он называет меня папой.

Он хороший парень.

И он... встречается с кем-то.

Марина говорила. Недавно. «Гоша, у Марка кто-то появился. Старше его. Он не рассказывает, но я вижу — счастлив».

Старше его.

Почему эта деталь застряла в голове?

Почему я думаю об этом сейчас, посреди камчатской ночи, глядя на вулкан?

Не знаю.

Или знаю — но боюсь додумать.

Некоторые мысли лучше не заканчивать.

Некоторые дороги лучше не начинать.

Утро.

Аэропорт Елизово.

Маленький, уютный, с магазинчиком сувениров, где продают магнитики с медведями и консервы из красной икры. Борис покупает всё подряд — для коллег, для соседей, для женщины, которая убирает его квартиру. Щедрый человек Борис. Три развода — и до сих пор верит в подарки.

Вахтанг звонит жене. Говорит на грузинском, тихо, нежно, с улыбкой, которая делает его лицо моложе на двадцать лет. «Диах, чемо сикварули (Да, моя любовь)... Диах, сахлши мовдивар (Да, еду домой)... Ме шен миквархар (Я тебя люблю)».

Одна жена. Одна любовь. Одна жизнь.

Как просто.

Как сложно.

Серёга читает книгу. Всё ту же, про выживание. Или другую — не вижу обложку.

А я сижу и смотрю в окно.

На взлётную полосу.

На самолёт, который через час унесёт меня обратно.

В мою жизнь.

В мои четыре жизни.

— Гоги, — голос Вахтанга, — ты чего такой мрачный?

— Не мрачный. Задумчивый.

— Разница?

— Мрачный — это когда плохо. Задумчивый — когда не знаешь, плохо или хорошо.

Он кивает. Садится рядом.

— Дзмао, — говорит тихо, — я тебя тридцать лет знаю. И последние дни ты сам не свой. Что происходит?

Смотрю на него.

Мой кузен. Сын маминой сестры. Мы вместе росли — каждое лето в деревне, каждую Пасху на кладбище, каждую свадьбу за одним столом. Он знает меня лучше, чем кто-либо.

И не знает совсем.

— Вахтанг, — говорю я, — ты когда-нибудь хотел быть другим человеком?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда. Зачем? Я — это я. Другого не будет.

— А если ты — это несколько человек? Если ты сам не знаешь, какой из них настоящий?

Он смотрит на меня долго. Внимательно.

— Гоги, — говорит он наконец, — ты или пьян, или влюбился, или сходишь с ума. Что из трёх?

Смеюсь.

— Может, всё сразу.

— Тогда тебе нужен врач. Или священник. Или хорошая женщина.

— У меня есть хорошая женщина.

— Тогда в чём проблема?

В том, что их четыре, хочу сказать я. В том, что каждая — хорошая. В том, что я люблю каждую — по-своему, по-разному, по-настоящему. В том, что любовь — это не арифметика, её нельзя разделить на четыре и получить четверть от целого.

— Нет проблемы, — говорю вслух. — Просто устал.

— Тогда отдыхай.

— Это я и делаю.

— Нет, — качает он головой. — Ты не отдыхаешь. Ты бежишь. От чего — не знаю. Но бежишь. Я вижу.

Умный мой кузен.

Слишком умный.

Посадка объявляют по громкой связи. Русский, потом английский, потом — почему-то — японский. Туристы из Токио любят Камчатку. Прилетают посмотреть на вулканы, сфотографироваться с медведями (издалека, через объектив), попробовать красную икру ложками.

Для них Камчатка — экзотика.

Для меня — последнее место, где я был честен сам с собой.

Идём на посадку.

Самолёт — Боинг, старенький, но надёжный. Девять часов до Москвы. Девять часов между двумя жизнями.

Сажусь у окна. Вахтанг — рядом.