— Думаю.

— О чём?

О том, что медведь за тридцать секунд показал мне то, чего я не видел двадцать лет. Как выглядит существо, которое не притворяется.

— О работе, — говорю вслух.

Вахтанг кивает. Работа — это святое. Это он понимает.

Спускаемся в лагерь. Четыре палатки, костёр, котелок с шурпой и абсолютный, звенящий ноль мобильной связи.

Знаете, что такое рай?

Рай — это место, где не ловит сеть.

Для человека с четырьмя телефонами это единственный способ побыть одним человеком.

Серёга разливает чай. Крепкий, с чабрецом, собранным на рассвете. Хороший чай. Честный. Не то что моя жизнь.

— За охоту, — поднимает кружку Борис.

— За фотоохоту, — поправляю я.

— За медведя, который умнее нас, — добавляет Вахтанг.

Пьём.

Камчатка вокруг — огромная, равнодушная, прекрасная. Вулканы на горизонте. Небо, которое здесь почему-то ближе, чем везде. Реки, в которых лосось идёт стеной.

Край земли. Буквально.

Дальше — только океан и Аляска. И ни одна из моих жён не знает, где я.

Лия думает — в Ростове, на переговорах с поставщиками.

Марина думает — в Тбилиси, у родственников.

Айно не думает — она чувствует. Сказала перед отъездом: «Карху, ты идёшь искать себя. Смотри не потеряйся окончательно».

Этери... Этери просто ждёт. Как ждала все восемь лет. Терпеливо. Молча. С верой, которой я не заслуживаю.

Четыре женщины. Четыре дома. Четыре версии меня.

И ни одной — настоящей.

— Гоги, — Вахтанг садится рядом, понижает голос, — скажи честно. Что-то случилось?

— С чего ты взял?

— Я тебя тридцать лет знаю, дзмао. Ты никогда не смотрел на медведя так, будто хочешь с ним поменяться местами.

Вахтанг умнее, чем кажется. Надо бы это запомнить.

— Устал, — говорю я.

— От чего?

От того, что не помню, в каком городе просыпаюсь. От четырёх будильников в телефоне с подписями «Позвонить Лие», «Написать Марине», «Голосовое Айно», «Видео Этери». От того, что у меня четыре дня рождения в году — по одному на каждую жизнь.

— От графика, — говорю вслух. — Много летаю.

— Так отдохни.

— Это я и делаю.

— Нет, — качает головой Вахтанг. — Ты не отдыхаешь. Ты прячешься. Это разные вещи.

Вот за это я его люблю. И за это же ненавижу.

Потому что он прав.

Ночь на Камчатке наступает быстро — будто кто-то выключает свет. Только что было серо, и вот уже темнота, костёр и звёзды.

Звёзд здесь — как нигде. Небо похоже на чёрную скатерть, которую засыпали солью.

Борис храпит в палатке. Серёга ушёл к ручью — медитировать, слушать воду, делать что-то своё. Вахтанг смотрит на огонь и молчит.

А я достаю блокнот.

Старый, потрёпанный, с резинкой, которая вот-вот лопнет. Открываю чистую страницу. Пишу:

«Что я делаю со своей жизнью?»

Красивый вопрос.

Жаль, нет ответа.

Пишу дальше:

«Четыре дома. Четыре женщины. Четыре телефона. Ноль — меня настоящего?»

Вахтанг косится на блокнот. Закрываю.

— Стихи? — спрашивает он.

— Бизнес-план, — отвечаю я.

— На ночь глядя?

— Самое время.

Он кивает. Бизнес — это он понимает.

Остальное — нет.

Утром мы летим в Петропавловск. Потом — в Москву. Четыре телефона включатся. Четыре жизни навалятся одновременно. Четыре женщины спросят: «Ну как отдохнул?»

И я скажу: «Отлично, генацвале. Отлично».

Потому что я всегда так говорю.

Потому что это моя работа — говорить то, что хотят услышать.

Но сегодня ночью, глядя на камчатские звёзды, я думаю о медведе.

Который посмотрел мне в глаза.

Который ничего не сказал.

И ушёл.

Просто ушёл — туда, где ему хорошо.

Не спрашивая разрешения. Не извиняясь. Не оглядываясь.

Может быть, пора.

Может быть, пора и мне.

Утро на Камчатке не наступает — оно взрывается.

Розовый, золотой, алый — небо полыхает так, будто кто-то поджёг горизонт. Ключевская Сопка стоит в этом пожаре как чёрный клинок, воткнутый в землю богами, которые давно ушли, но забыли забрать оружие. Четыре тысячи семьсот пятьдесят метров камня, льда и огня. Самый высокий активный вулкан Евразии. Последний раз просыпался три года назад — выбросил столб пепла на двенадцать километров, засыпал три посёлка, напугал сейсмологов до заикания.

Сейчас молчит. Курится слегка, лениво, как старик над чашкой чая. Но это молчание обманчиво, я уже понял. На Камчатке всё обманчиво: тихие реки, в которых можно утонуть за секунду, ласковые медведи, которые сворачивают шеи одним ударом, гостеприимные местные, которые неделю будут поить тебя чаем, а потом скажут: «Однако, уезжай, паря, духи тебя не приняли». И ты уедешь, потому что с духами не спорят. Особенно здесь, на краю земли, где мобильная связь — миф, а шаманы — реальность.

Ительмены, которые жили здесь до того, как пришли русские казаки с крестами и саблями, верили, что Ключевская — это дом Козыревского духа, хозяина огня. Ночами он ловит китов в небесном море и жарит их на лаве, а пепел — это остатки его ужина. Когда вулкан молчит — дух сыт. Когда грохочет — проголодался, и тогда лучше уносить ноги, потому что голодный дух не разбирает, кто турист, а кто местный.

Я смотрю на Ключевскую и думаю: вот бы мне так. Молчать, когда сыт. Грохотать, когда голоден. Не притворяться. Не улыбаться, когда хочется выть. Не говорить «всё хорошо, генацвале», когда ничего не хорошо уже лет пятнадцать.

Вулканы не врут. Вулканы просто есть — огромные, древние, настоящие.

А я вру четырём женщинам одновременно и называю это любовью.

— Гоги! — голос Вахтанга разбивает мои философские страдания. — Ра дро арис? (Который час?) Вертолёт через два часа, а ты стоишь как памятник!

— Памятник кому? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Памятник идиоту, который проспит завтрак! Серёга шурпу доедает, тебе ничего не останется!

Это работает. Шурпа Серёги — единственная честная вещь в моей жизни. Баранина, картошка, морковь, лук, специи — всё простое, всё настоящее, ничего лишнего. Как сам Серёга: молчаливый, надёжный, непрошибаемый. Бывший спецназ, нынешний владелец охранного агентства, вечный холостяк. Говорит, что женщины — это слишком сложно. Я киваю и не рассказываю, насколько он прав.

Спускаюсь к костру. Борис уже сидит с миской, жуёт сосредоточенно, как будто это не завтрак, а деловые переговоры. Серёга помешивает котелок. Вахтанг разливает чай — крепкий, чёрный, с диким чабрецом, который мы собирали вчера на склоне.

Обычное утро. Обычные мужчины. Обычный разговор о погоде, о маршруте, о том, сколько медведей видели вчера на реке.

И я среди них — обычный Гоги. Ресторатор из Москвы. Хороший парень. Душа компании.

Никто не знает.

Никто даже не догадывается.

— Сегодня летим на Узон, — говорит Серёга, не поднимая глаз