от котелка. — Кальдера. Гейзеры. Грязевые вулканы. Марсианские пейзажи.

— Там горячие источники есть? — спрашивает Борис. — Хочу кости погреть.

— Есть. Только осторожно — в некоторых вода под девяносто градусов. Сваришься раньше, чем поймёшь.

— Как в браке, — хмыкает Борис.

Все смеются. Я тоже смеюсь. Рефлекс.

Узонская кальдера — это место, где земля забыла притворяться твёрдой. Девять километров на двенадцать — гигантская чаша, оставшаяся от вулкана, который взорвался сорок тысяч лет назад. Теперь здесь булькают грязевые котлы, свистят фумаролы, бьют гейзеры, и пар поднимается отовсюду, как будто земля дышит. Не метафора — буквально дышит, я видел фотографии. Серёга показывал.

Вертолёт приземляется на площадке у кордона. Выходим — и я забываю дышать.

Это не Земля. Это не может быть Земля. Жёлтое, оранжевое, красное, белое — цвета, которых не бывает в природе, но вот они, прямо под ногами. Сера кристаллизуется на камнях, образуя узоры, похожие на письмена забытого языка. Пар вырывается из трещин с шипением, как будто планета предупреждает: осторожно, я живая, я могу укусить. Запах серы — резкий, едкий — забивает ноздри, но через минуту привыкаешь, как привыкаешь ко всему: к вранью, к двойной жизни, к четырём телефонам в кармане.

— Налево не ходить, — говорит егерь, пожилой ительмен с лицом, вырезанным из моржового клыка. — Там земля тонкая. Провалишься — сваришься. Направо не ходить — там медведица с медвежатами. Прямо — можно, но осторожно. И не шуметь. Духи не любят громких.

— Какие духи? — спрашивает Борис скептически.

Егерь смотрит на него долго, внимательно. Потом говорит:

— Те, которые здесь жили до нас. И будут жить после.

Борис хочет что-то возразить, но осекается. Здесь, на краю кипящего котла, посреди марсианского пейзажа, очень легко поверить в духов. Очень трудно — в собственную значимость.

Идём по деревянным мосткам, проложенным над горячей землёй. Внизу булькает, хлюпает, вздыхает. Гейзер справа выбрасывает струю воды — внезапно, без предупреждения — и Вахтанг отскакивает, ругаясь на грузинском:

— Шени деда! (Твою мать!) Предупреждать надо!

— Он не умеет предупреждать, — говорит егерь спокойно. — Он гейзер.

Я смеюсь. Впервые за неделю — смеюсь по-настоящему. Потому что это правда. Гейзер не умеет предупреждать. Вулкан не умеет извиняться. Медведь не умеет притворяться.

Только люди умеют.

Только я умею.

Останавливаемся у Банного озера — небольшого водоёма с молочно-голубой водой, от которой поднимается пар. Температура — сорок два градуса. Идеально для купания, если не считать, что рядом булькают котлы с кипятком.

Борис лезет первым. Потом Вахтанг. Потом Серёга.

Я сажусь на камень и смотрю на воду. На пар. На горы вокруг — чёрные, рыжие, красные, как будто художник-безумец решил использовать все краски сразу.

Телефоны молчат. Здесь нет связи. Вообще нет. Спутниковый телефон лежит в рюкзаке на экстренный случай — но что считать экстренным? Что кто-то из четырёх жён заболел? Что кто-то из семерых детей сломал руку? Что кто-то из девятнадцати секретных — тех, о которых не знает никто — нашёл мой московский адрес?

Всё экстренное. Ничего экстренного. Я так давно живу в режиме постоянного кризиса, что забыл, как выглядит покой.

— Гоги! — кричит Вахтанг из озера. — Заходи! Вода — мечта!

— Сейчас, — говорю я.

Но не двигаюсь.

Потому что думаю о том, что рассказал егерь.

Ительмены верили, что в Узонской кальдере живёт Кутх — бог-ворон, создатель мира. Он сотворил Камчатку из своих перьев, насыпал вулканы из пепла, налил реки из слёз. А потом ушёл — устал, говорят легенды, устал от собственного творения, от людей, которые всё портили, от мира, который не получился таким, как он хотел.

Ушёл и не вернулся.

Иногда, говорят старики, его можно увидеть — чёрную тень на склоне вулкана, огромную птицу в рассветных облаках. Но если увидишь — не кричи, не зови, не проси ничего. Кутх не любит просьб. Кутх любит тех, кто сам знает, чего хочет.

Я не знаю.

Двадцать лет не знаю.

Четыре жены, четыре дома, четыре жизни — и ни одна не моя. Все — чужие. Все — придуманные. Все — роли, которые я играю так давно, что забыл, какое лицо под маской.

— Гоги! — снова кричит Вахтанг. — Ты чего застыл? Ра шенс проблема? (Что у тебя за проблема?)

— Нет проблемы, — кричу в ответ. — Любуюсь.

— Чем?

— Кутхом.

— Кем?

— Неважно.

Вахтанг крутит пальцем у виска — жест универсальный, не требующий перевода — и ныряет обратно в молочную воду.

А я сижу на камне и думаю: может быть, я тоже Кутх. Создал четыре мира из своих перьев. Насыпал горы обещаний. Налил реки лжи. И теперь — устал.

Устал так, что хочется уйти.

Как ворон.

Как медведь.

Как вулкан, который молчит, пока не взорвётся.

Вечером, в лагере у подножия Кроноцкой сопки, я снова достаю блокнот.

Костёр трещит. Серёга читает какую-то книгу про выживание в тайге — кажется, уже двенадцатый раз. Борис звонит по спутниковому — выторговывает какую-то сделку, даже здесь, на краю земли, даже сейчас, когда небо полыхает закатом, а вулкан курится на горизонте. Вахтанг спит — устал, наплавался, набулькался в горячих источниках.

А я пишу.

Первая жена: Лия. Москва. Двадцать пять лет брака. Ресторан «Тбилиси» на Патриарших. Двое детей — взрослых, самостоятельных, давно не нуждающихся в отце. Она думает, что я в Ростове.

Вторая жена: Марина. Подмосковье. Пятнадцать лет второго брака. Дочки-близняшки. Сын от первого мужа, который зовёт меня папой. Она думает, что я в Тбилиси.

Третья жена: Айно. Карелия. Десять лет чего-то, что не поддаётся определению. Никаких детей, никаких обязательств — только руны, травы и уверенность, что я — дух леса в человеческом теле. Она не думает. Она чувствует. И это страшнее.

Четвёртая жена: Этери. Тбилиси. Восемь лет любви под моей настоящей фамилией. Сын. Один. Маленький. Который ждёт папу из России и рисует самолёты.

Четыре женщины.

Семеро детей, о которых знают.

Девятнадцать — о которых не знает никто, кроме меня и одного врача в частной клинике.

И я — посередине.

Как Камчатка между двумя океанами.

Как вулкан между сном и извержением.

Как человек между четырьмя жизнями — и ни одной своей.

Закрываю блокнот.

Завтра мы летим в Петропавловск. Послезавтра — в Москву. Четыре телефона включатся одновременно, и начнётся та жизнь, от которой я бежал на край земли.

Но сегодня — ещё сегодня — я могу побыть никем.

Просто Гоги.

Без фамилии. Без города. Без жены.

Без вранья.

Хотя бы одну ночь.

Спутниковый телефон молчит.

И это хорошо.

Потому что когда молчат телефоны —