Я не ответил. Павлюченко иногда подходил к семёрке перед своим вылетом — постоять минуту у чужого крыла. Это знали все. Прокопенко не возражал. Степан Осипович был не «все».

После обеда я нашёл Павлюченко у его борта. Он скручивал самокрутку — медленно, как всегда, языком разглаживал бумажку. Гимнастёрка на нём сидела по-домашнему, манжет правого рукава ослаблен на одну петлю — летняя привычка, чтобы запястье не натирало о штурвал.

— Лёх, идём. Послушаем командира.

Мы пошли к штабной. По дороге — мимо новой полуторки, у которой выгружали ящики со снарядами. У ящиков говорил Кожуховский. Тихо у него получалось не хуже, чем зычно.

В землянке было душно. Стены подсыхали неровными пятнами после ночного дождя. Карта на столе — в три листа, склеенных по краям канцелярским клеем; сверху лежала ровная линейка из обточенного куска стабилизатора. Я увидел карту первым, ещё с порога.

Слово «Ельня» лежало на ней жирно, синим карандашом. Я смотрел дольше, чем нужно, и заставил себя перевести взгляд на дорогу южнее.

Трофимов уже стоял над картой. Костяшки на углу стола. Большой палец прошёл по подбородку снизу вверх. Раз. «Садитесь», — сказал он, не отрывая руки от карты. Сели. Беляев — у двери. Кравцова не было.

— Сводка. Кравцова одиннадцатого зацепило осколком при вечернем обстреле полосы. Жив. Эвакуирован в санбат. Бурцев сообщит личному составу.

Это он сказал так, будто добавлял строку к списку машин: коротко, без права задержаться. Беляев у двери разогнул палец на пряжке и сжал обратно. Больше реакции не было.

— По задаче. — Ладонь Трофимова легла на синий карандаш Ельни. — Двадцать четвёртая армия накапливает силы под Ельней. Наша задача — выбивать артиллерию, узлы дорог, склады и всё, чем немец держит выступ. Темп — два вылета в день при погоде. Полная эскадрилья — раз в три-четыре дня. На карте эта полоса, наша теперь, проходит у нас как «ярцевская», хотя до самого Ярцева ещё не близко.

Палец прошёл вдоль выступа. Сюда. Сюда. И сюда.

— Состав пар на завтра. Ведущий Павлюченко, ведомый Соколов. Ведущий Беляев, ведомый Анохин. Ведущий Гладков, ведомый — лейтенант Захаров.

— Захарова с собой, Жорка, — Беляев. — Из строя не выпускай.— Не выпущу, — буркнул Гладков.

— Дальше. Пополнение. — Трофимов поднял глаза от карты. — Вчера представились?

— Так точно, — сказал Беляев. — Двое в первую: Захаров и Тихонов. Двое в третью: Иващенко и Беломестный.

— Тихонов Алексей Петрович.

Я поднял глаза. Алексей Петрович. Ещё один.

Это был тот самый второй из 1-й, что вчера сошёл с полуторки крайним слева. Светлое лицо, серьёзный взгляд, ярославский. Мы пока ни слова друг другу не сказали.

— Иващенко Григорий, — продолжил Беляев. — Из-под Полтавы. В третью.— Третий, — Трофимов, — Беломестный Николай. Сибирь. Тоже в третью.

Он повернулся к Беляеву и сказал: завтра — с утра, подъём в четыре пятьдесят, цель уточнят к ужину, идите.

Я вышел первым. Павлюченко догнал у входа, протянул кисет:

— Возьми, командир. Я сегодня сам не курю, зубы.

«Командиром» он называл меня по-своему — ровно никому больше. Я взял. Сунул в карман гимнастёрки, к нагрудному.

Слово «Ельня» из штабной осталось со мной. Я не сказал ничего.

Кисет я открыл в землянке поздно вечером. Сидел один на своей койке — Жорка ушёл к Захарову показывать что-то на гармошке, Беляев у себя за столом. Развязал бечеву, посмотрел внутрь. Махорка у Степана Осиповича была своя, с южной травкой, как он называл, — тёмная, с рыжеватыми полосами по табаку, пахла не как обычная казённая, а как трава из-под лесной опушки в августе. Я взял щепотку пальцами, понюхал, положил обратно. Скрутил одну, медленно, по его привычке — он крутил всегда не торопясь, языком разглаживал бумажку, потом приплюскивал боком. У меня бумажка ушла кривовато, я её распустил и собрал заново. Со второго раза вышло ровно.

В кисете на дне лежала ещё одна бумажка — отдельная, сложенная вчетверо. Я не сразу её заметил. Достал, развернул. Это был старый листок «Известий» — с печатным заголовком «На Юго-Западном фронте» и датой июля. Степан Осипович, видимо, держал его как подложку, чтобы махорка не отсыревала, или просто — как привычку. На обратной стороне у листка были чьи-то карандашные пометки: цифры и сокращения, мелким почерком, не его. Я не стал разбирать. Сложил обратно по тем же сгибам и положил на дно. Это была не моя бумажка.

Закурил — у двери, не у койки, чтобы дым шёл наружу. Затяжка пошла мягче, чем у казённой. Не так дерёт горло, как обычная. Сладкое было в первой ноте, потом — обычное, табачное.

Я постоял у двери минуты три. Не думал ни о чём конкретном. Просто стоял и курил. Махорка горела ровно, без потрескивания — Степан Осипович, видимо, сушил её как-то по-своему; обычная казённая в земляночной сырости начинала трещать по краям, эта шла без трещин. Я докурил половину, остальное затушил о косяк и положил окурок в карман. У меня уже тоже выработалась привычка — не бросать окурки на пороге, чтобы Прокопенко по утрам не подбирал.

Потом вернулся к койке. Положил кисет в нагрудный, на правую сторону, к застёжке. Завязал бечеву так, как Степан Осипович завязывал — узлом сверху вниз, не сбоку.

Это была моя первая.

Восемь дней встали в один ровный шаг.

Подъём в четыре пятьдесят. Завтрак из котла. Вылет в шесть. Возврат в восемь. Дозаправка. Второй вылет в одиннадцать. Возврат к часу. Обед. Машины. Третий, если погода и приказ. Ужин. Карта. Койка.

Четырнадцатого августа моя пара с Морозовым ушла на тыловую колонну восточнее Ярцева. Вышли парой в семь, вернулись к девяти, без потерь. Колонна рутинная — три грузовика, ремонтная летучка, без зенитки. Морозов держал крыло в полусотне метров, не ближе, не дальше. Эрэсы у него легли точнее, чем учебно у Ушакова — он жал кнопку как положено, в нужный момент. Захаров в этот вылет был запасным на земле — стоял у соседнего капонира, смотрел, как мы взлетаем, потом ходил у Прокопенко в подчинении до обеда. Когда мы вернулись, Захаров был там же, у капонира, и наблюдал, как мы заходим на полосу. Это была у него такая школа: смотреть, как пара садится, ещё до того, как ты сам в воздухе. Я в его возрасте такого не делал —