В голове у меня крутилось — без слов, без приказа из самого себя, — одно. В приказе было не «человек», не «майор», не «лётчик». Было — трус.

И больше про Волошина в моей голове не было ничего.

В землянке к вечеру никто не разговаривал.

Жорка лежал на своей койке, лицом к потолку, руки под затылок. Гармонь в чехле в изножье — он за ней не потянулся. Филиппов сидел на ящике у двери и читал газету, которую читал уже два дня и дальше первой страницы не доходил. Морозов чистил пистолет, тщательно, каждое движение отдельно, как будто это первый тренаж в училище. Павлюченко вышел и не вернулся.

Беляева в землянке не было — он был у Трофимова с самого вечера.

Я сидел на своей койке, спиной к стене, и держал в руках планшет. Не открывал. Так держал.

Дверь скрипнула. Прокопенко вошёл, не глядя ни на кого. Прошёл к моей койке. Поставил рядом на ящик жестяную кружку. Чёрный чай, без сахара. Постоял секунду.

— Командир.

— Старшина.

Он мотнул подбородком и вышел. Не остался. Не сказал ничего ещё. И от этого было понятнее, чем если бы остался.

Я взял кружку. Чай был горячий.

Дверь скрипнула снова. На пороге — Бурцев. Не вошёл — стоял, как тогда, утром шестого. Лицо у него было то же спокойное.

— Дмитрий Захарович, — сказал я. — Зайдите.

Он посмотрел на меня. Так, будто проверял, правильно ли услышал. Потом вошёл. Сел на ящик у двери, на тот, с которого Филиппов только что встал и ушёл к умывальнику. Газету Филиппов оставил.

Бурцев сидел десять минут. Может, чуть больше. Не сказал ни одного слова. Я тоже не сказал. Кружку допил. Жорка лежал ровно, и я не понимал, спит он или просто молчит. Морозов закончил с пистолетом, собрал, убрал в кобуру и тоже лёг.

Бурцев встал. Кивнул мне. Вышел.

Я посидел ещё минуту. Потом лёг. Снаружи, за полосой, в темноте редкими толчками работала дальняя артиллерия. Не наша. Я закрыл глаза и подумал не про Волошина. Про лейтенанта 3-й эскадрильи с заплаткой на рукаве. Я не знал его имени. Я даже не подумал тогда спросить. Сейчас стало важно — узнать. Завтра у Беляева спрошу.

Заснул я быстро.

Десятого и одиннадцатого августа полк работал. Без потерь. Я ходил оба дня в паре с Морозовым по знакомому квадрату западнее Ельни — короткая работа по тыловым колоннам. Семёрка ходила ровно. Левая ШВАК — седьмой, восьмой вылет подряд без заклинивания. Прокопенко после посадки одиннадцатого только мотнул подбородком: «Ходит». И всё.

Двенадцатого утром на полосу пришла полуторка.

Я был на стоянке у семёрки. Прокопенко проверял рули. Хрущ заряжал ленты. Утро было серое, ровное, пахло маслом и хлебом — у столовой пекли в этот раз вовремя.

Полуторка остановилась у штабной землянки. С неё сошли четверо.

В свежих гимнастёрках. С новыми кубарями. Фуражки в линию — в одну, как будто их везли так и к каждой подгоняли по линейке. Самый младший на вид — крайний справа. Не самый младший по росту, по тому, как он смотрел.

Они построились прямо у машины. Не сбились с шага. Кто-то их к этому приучил, и они старались.

Им было по девятнадцать. Соколову было двадцать. Мне — достаточно, чтобы смотреть на них как старший.

Кожуховский вышел из штабной, принял документы. Что-то им говорил негромко. Они отвечали по уставу: «Так точно», «Никак нет». Один за другим.

Потом Кожуховский махнул рукой в сторону землянок. Пошли.

Один из них — крайний справа, тот самый младший на вид, — на полпути к нашей землянке вдруг сел на корточки у входа. Не заходя. Сел и стал перематывать портянку. Он, видно, шёл и чувствовал, что в сапоге не так, и наконец дошёл до точки, где терпеть стало нельзя. Снял сапог. Развернул портянку. Стал пробовать заново. Раз. Второй. На третий — встал, попробовал в сапог, и сапог не держал.

Он покраснел. Под подбородок. Сел снова.

Прокопенко прошёл мимо моей машины, не глядя на меня. Подошёл к лейтенанту. Сел напротив, на корточки. Не сказал ни слова. Взял у него из руки портянку. Расправил. Положил на колено. Показал — левой ноге. Развернул. Намотал. Не свою — на воздух показывал, как пальцы держат края. Потом — правой ноге. Лейтенант кивал. Серьёзно, очень серьёзно — будто ему объясняли заход на цель.

Прокопенко встал. Мотнул подбородком — «давай». Пошёл обратно к моей семёрке.

Лейтенант ещё раз сел, попробовал, замотал. Сапог надел. Встал. Сделал шаг. Сапог сидел.

Он посмотрел в сторону Прокопенко с тем чувством, с которым курсанты смотрят на лётного инструктора после первой удачной посадки. Прокопенко уже был у моего крыла и не оборачивался.

Из землянки вышел Беляев.

— Соколов, — сказал он. — Завтра инструктаж. Готовим Ельнинскую.

— Есть, товарищ капитан.

Беляев глянул на новичков, на четверых сразу, на каждого. Потом мотнул подбородком в сторону землянки и пошёл.

Я остался стоять у семёрки. Прокопенко ладонью провёл по передней кромке крыла, проверяя что-то на нижней стороне. Хрущ ругался у патронного ящика — лента заклинила.

Лейтенант с портянкой пошёл к землянке. Шёл ровно. Сапог сидел.

Глава 13

Беляев подошёл к семёрке утром. Прокопенко был внутри капота — латал пробоину от зенитного осколка, ещё с прошлого вылета. Я стоял у крыла с гаечным ключом, который мне велено было подержать.

— Соколов. После обеда — у командира. С Павлюченко.

Беляев мотнул подбородком в сторону штабной землянки. Не ждал ответа. Виски на солнце были мокрые. Ремень он держал в правой руке, большой палец на пряжке.

— Есть, товарищ капитан.

Он уже отворачивался. Я сказал в спину:

— Товарищ капитан. Ведомый Волошина — фамилия?

Беляев остановился. Не оглянулся. Постоял две секунды, как будто прикидывал, отвечать или дойти до соседнего капонира и крикнуть оттуда.

— Лейтенант Анохин. Павел. Закреплён за моей парой до приказа. — Помолчал. — Идёт хорошо. Не дёргается.

И ушёл. Прокопенко из капота сказал «командир, ключ», и я подал. Металл нагрелся в руке. Прокопенко принял, поработал минуту вслепую, потом высунул лицо — тёмное от загара и масла, с белыми дорожками от пота. Он вытер лоб тыльной стороной запястья, оставил серую полосу.

— Степан Осипович был с утра, — сказал он. — Стоял у моей машинки,