у нас в авиации тех лет другая была школа, проще; смотреть на чужие посадки нас учили только инструкторы, а не одни только товарищи. Он этому учился сам.

Пятнадцатого ходили парой Гладков-Захаров. Захаров вернулся с одной пробоиной в плоскости — небольшой, на ладонь. После посадки он подвёл Прокопенко к восьмёрке, показал пальцем без слов, как тот учил у крыла семёрки в августе.

Прокопенко наклонился к крылу. Считал заклёпки вокруг пробоины. Потом выпрямился. Посмотрел на Захарова — не сурово, не одобрительно, ровно. Сказал коротко:

— Считай. Один. Два. Три. Это нормально, лейтенант. Ненормально — когда пять подряд в одно и то же место.

Захаров слушал, серьёзный, как первоклассник у доски. Кивнул. Прокопенко после Захарова пошёл к семёрке — у меня там тоже была пробоина за этот вылет, и Прокопенко её уже видел утром при осмотре.

Я стоял в стороне, не вмешивался. Это была не моя школа сегодня — это была школа Прокопенко.

Вечером того же дня, по совету Беляева, на разборе у нас в землянке был Анохин. Беляев его привёл сам. Анохин вошёл, поздоровался коротко: «Здравия желаю» — без подчёркнутости, без услужливости. Сел на лавку, не отдельно, а на ту же, на которой сидели Жорка и Захаров. Это уже было, значит, что-то сказано без слов: своих сажают рядом, чужих сажают отдельно.

Беляев на разборе говорил по работе дня: что Захаров принёс пробоину, что Морозов отработал чисто, что обоз семнадцатого был с санитарными повозками и потому выбор по концу колонны был оправдан. Анохин слушал. Один раз, когда Беляев упомянул про санитарные, Анохин коротко глянул в сторону Беляева — без удивления, скорее с одобрением. Я отметил это, не подал виду.

После разбора Анохин подошёл к двери, надел пилотку. Я тоже подошёл — мы выходили вместе. Он шёл первым, я за ним. На улице было уже темно.

— Анохин.

Он остановился.

— Соколов.

— Завтра — Захаров с Жоркой. Если сегодня что не так у Захарова в воздухе показалось — скажи Жорке. Мы у Беляева всё проговариваем. У вас, в третьей, не знаю, было ли так.

— Не было. — Он помолчал. — У нас Волошин. У него на разборе мало кто говорил, кроме него.

— Здесь по-другому.

— Видно.

Он постоял ещё, потом ушёл к своей землянке. Я постоял на пороге, посмотрел ему вслед. Прямой шаг. Спокойная посадка плеч. Ни «дёрганья», как сказал Беляев, ни кивков, как у тех, кто приживается в чужой эскадрилье и хочет быть вежлив. Просто шёл.

Беляев был прав: он у нас приживётся.

Шестнадцатого августа была низкая облачность, до полудня не поднимались. Прокопенко тогда подтянул мне правую педаль — она уходила на миллиметр, и я не заметил. Он заметил сам и разобрал тяги. Молча. После обеда облачность подлезла, мы сходили в сторону Дорогобужа на сопровождение, без контакта. Прокопенко после посадки молвил «ходит» и закурил один раз — то есть на полторы затяжки. Так у него теперь была мера времени.

Семнадцатого утром был один из тех вылетов, после которого нечего рассказывать. Шесть машин эскадрильи ушли по дороге, отбомбились по колонне грузовиков, вернулись все. Колонна оказалась обозом — повозки, бочки, две санитарные крытые. Я в эфире слышал, как Беляев на втором заходе перенёс огонь с центра колонны на конец и хвост, не на санитарные машины. Никто этого решения вслух не обсуждал ни тогда, ни вечером. Это был его выбор, и он был правильный.

Вечером того же дня Беляев нашёл меня у умывальника. Я мыл руки от масла — Прокопенко после посадки попросил подержать сальник, а сальник был свежий, в густом масле, и руки за минуту работы стали чёрные до запястий. Беляев подошёл с другой стороны умывальника, тоже плеснул в лицо. Не сразу заговорил.

— Соколов.

— Товарищ капитан.

— Анохин. Завтра у нас с ним полная неделя в паре. Идёт ровно.

— Слышал, что идёт.

— У него до Волошина было два вылета с третьей. Опыта мало. Но ровный, не дёргается. С ведущим работает, как полагается.

Он мне это говорил, как мне казалось, не для отчёта — а потому, что больше некому было сказать. С Кравцовым он бы это обсуждал, но Кравцова в санбате нет уже неделю. С Бурцевым — Бурцев ему не пара по этой части. С Трофимовым — Трофимов командир полка, ему положено докладывать, а не делиться. Со мной — я был ведомый Павлюченко, но в этом смысле я был ему свой по линии. Вторая пара, как его первая. Мы знали друг про друга больше, чем кто-либо в эскадрилье.

— Анохин — ты бы его при случае привлёк к нам на разбор, — сказал Беляев. — Не как ведомого. Как лётчика. Чтобы он у нас в эскадрилье прижился до конца. Третья эскадрилья ему теперь чужая.

— Понял, товарищ капитан.

Он кивнул, вытерся серым общеэскадрильным полотенцем, повесил его обратно на гвоздь и пошёл к штабной палатке. Я остался у умывальника.

Анохин. Ровный, не дёргается. Я про него уже знал больше, чем сам ожидал.

Восемнадцатого вечером, после ужина, у входа в землянку 3-й эскадрильи стоял Иващенко. Держал в руках чужой вещмешок. Полтавчанин держал вещи сибиряка — Беломестный с задания не вернулся. Сбит зениткой над переправой, сказал кто-то в эфире. Иващенко собирал молча: гимнастёрка, бритва, две тетради, карандаш, фотография родителей у бревенчатой стены. Чернильница пустая. Кисет неначатый, новый. Я постоял в стороне, не подошёл. Подходить было нечего сказать. У меня в моей собственной памяти — той, чужой, что теперь моя — лица Беломестного не было. Я его видел один раз в строю двенадцатого августа.

Утром не было слышно гармони из 2-й эскадрильи — кто-то говорил, что Колька там умел петь по-сибирски. Я ни разу не слышал.

В тот же вечер я возвращался от стоянки к землянке. На пороге землянки 1-й сидел Тихонов. Кружка в правой руке, полпорции чая. Локти на коленях, кружка на весу, не ставил на крыльцо. Я подошёл, постоял рядом. Он не поднял головы. Я сел рядом — на ту же доску у порога, в полуметре. Тоже не сразу.

Минуту молчали.

— Алексей Петрович, — сказал я наконец, по имени-отчеству.

Он поднял голову. Глянул на меня, не удивился. Кивнул.

— Я тоже Алексей. Соколов.

— Знаю. Слышал.

— Ты сказал, что Алексей Петрович. И я Алексей Петрович.

Он помолчал. Потом без