— У меня брат был. На границе. Сапёром в инженерном батальоне. С двадцать третьего числа не пишет.

Я кивнул. Не торопил. Знал — он скажет, что хотел сказать, и больше ничего, чтобы я не задерживался у него на пороге.

— Я писал в часть, в полковую почту. Ответ не пришёл ещё. Может, не дойдёт. Может, дойдёт, что часть в окружении. Может, дойдёт, что его в плен. Может, что убит. — Он остановился, поправил кружку в руке. — Не знаю, что хочу узнать.

— Кто пишет — у тех почта быстрее. Не делай выводов раньше времени.

— Угу.

Он помолчал ещё. Потом чуть улыбнулся коротко — не радостно, а как улыбаются, когда находят хоть что-то к месту:

— Ты что сказал — поезд?

— Что почта. Пока пишут — почта быстрее, чем у штаба. Штаб пишет позже, и у него хвост донесений длинный. Если придёт письмо твоему — это значит, что он письмо отправил, а отправлять в окружении или в плену не из чего.

— Понял.

Он помолчал ещё, глядя в кружку. Потом, не поднимая глаз:

— Брат старший. Семён. Тридцать пять. На пять лет старше меня. Жена у него в Ярославле, двое — Витя и Маша. Отец сапёром его выучил — отец у нас тоже был сапёр, в Гражданскую. Семён в инженерном с тридцать пятого года. Прошёл финскую. Я в авиацию пошёл, потому что у нас в семье считалось — если старший по сапёрам, младший должен по чему-нибудь другому, чтоб не вместе. Если оба у одной части — у матери будет вдвое страшно.

— Правильно считалось.

— Сейчас оказалось — что страшно всё равно вдвое. Только в разных местах.

Он усмехнулся коротко, без веселья. Поднял кружку, отпил.

— Жена у Семёна — Лена. Учительница в начальной школе. Витя — восемь, Маша — пять. Маша его любит больше всех на свете. У неё с папой особая дружба — он ей перед сном песни поёт, а у Семёна голос плохой, она это знает и всё равно просит. — Тихонов покачал головой. — Я её только летом видел, в июле прошлого года, когда был у них в Ярославле в отпуске. Маленькая такая, серьёзная. Я ей маленькую гармошку привёз из Москвы, она её не выпускала из рук неделю.

— Ты ей напиши.

— Маше?

— Семёна нет, но письмо может дойти. Лене напиши, спроси, есть ли у неё известия. И Маше отдельную записку — что дядя Алёша помнит про гармошку.

Тихонов посмотрел на меня. Долго посмотрел.

— Ладно, — сказал. — Сегодня и напишу.

Поднялся, отнёс кружку к умывальнику. Вернулся. Посмотрел на меня сверху, потом, не садясь, сказал, как будто отчитывался:

— Завтра я с Морозовым в паре. Беляев утром сказал.

— Слышал.

— Я Морозова в воздухе ещё не видел. Он меня тоже не видел. Завтра увидим.

— У вас одна школа за спиной — Чкаловское. Не с нуля встретитесь.

— Угу.

Он шагнул вниз с крыльца, по тропинке к стоянкам — ушёл проверять матчасть, видимо. Я остался сидеть. Через минуту вышел Жорка, в землянке без меня было пусто. Он сел на то же место, где сидел Тихонов. Кружка у него была своя.

— Лёш.

— А.

— Тихонов с тобой?

— Поговорили.

— Хороший. Тихий. Нравится мне.

— Нравится.

Жорка отпил чая, поморщился — холодный уже. Поставил кружку рядом, на доску.

— У меня жинка к концу августа должна была родить, я тебе говорил?

— Говорил.

— Уже родила. Письмо вчера. Девочка. Тоня.

— Поздравляю.

— Угу. Спасибо.

Сказал «спасибо» как обычное, ни весело, ни печально. Он, видимо, ещё сам не разложил в голове, что у него теперь дочка. Услышит, переварит, через неделю разложит.

Жорка посидел, поднял кружку, допил остатки и пошёл в землянку. Я остался на пороге один.

Девятнадцатого вечером Прокопенко работал у семёрки поздно.

Я пришёл к нему около десяти. Капот был открыт, у соседнего капонира горел один маленький переноска-фонарь на ящике. Прокопенко работал не быстро — он сегодня ставил какую-то заслонку, которую с утра не получилось закрепить. Я подошёл, протянул ключ.

Прокопенко принял, поработал минуту, потом отдал обратно. Принял другой. Я держал.

Минут пятнадцать молча. Один раз он поднял голову — где-то на западе, очень далеко, прошёл тяжёлый одиночный звук, не разрыв, не мотор, что-то похожее на эхо большого взрыва, дошедшее через лес. Прокопенко прислушался секунду, потом снова склонился к мотору. Я тоже прислушался. Звук не повторился.

Потом Прокопенко выпрямился, оглядел капот, вытер лоб тыльной стороной запястья. Мотнул подбородком — закончил.

Я не уходил. Прокопенко тоже не уходил. Закурил самокрутку.

— Командир.

— Старшина.

— Слыхал — Полтава тоже под огнём.

Он сказал это ровно, без ударения. Не вопрос — констатация.

Я молчал.

Я знал, что да. Я знал, что Полтавщина под немцами с пятнадцатого августа — что то село, где жили Мария, Опанас, Оксанка, уже четыре дня под оккупацией, что Прокопенко об этом ещё не знает наверняка, но уже подозревает по обрывкам, по тому, что сводки Совинформбюро стали обходить юго-западное направление молчанием, по тому, что почта от Марии не приходит вторую неделю. Я знал, что официальная бумага придёт ему в полк через тыловую почту в октябре, и в ней не будет ничего конкретного — только что село такое-то находится за линией соприкосновения с противником, в данный момент связи нет. Я знал, что Мария и Оксанка выживут — оккупация кончится, они уйдут на восток весной сорок третьего к двоюродным в Тамбов и оттуда дотянут до Победы. Опанас в сорок третьем уйдёт в армию, попадёт на Курскую дугу, останется жив, после войны вернётся к матери в Полтавщину и будет работать в МТС.

Я ничего из этого не сказал.

— Слыхать — слыхали все, — сказал я. — Сколько правды в этих слухах — не знаю.

— Угу.

Он постоял ещё, докурил до пальцев, бросил окурок и придавил подошвой.

— Ему уже через четыре дня будет четвёртая неделя без письма от Марии, — сказал я внутри себя, не вслух. — Я считаю чужое время.

Прокопенко не спросил, что я считаю. Он не спрашивал.

— Командир.

— Старшина.

— Спать пойдёте?

— Пойду.

— Идите.

Я пошёл. Он остался у семёрки, у фонаря. Я обернулся через двадцать шагов. Он стоял