паленой кожей, меня затошнило от боли. Казалось, огонь охватил всю грудную клетку. Хотелось только одного: прекратить это.

– Мразь! Ты драная… – говорить дальше сил не было. Я взвыл. Как можно было забыть, насколько это больно?! – Ладно! Хорошо! Я понял. Понял! Тебя нельзя трогать!

– Подожди секунду, милый. – Юля отняла ладонь от моей груди. Голос ее не изменился, когда она прижалась щекой к моей щеке и прошептала: – Запомни этот момент, Тёмка. Ты – никто и ничто. Ты по-прежнему в моей власти. Так было. Есть. И останется.

Юля легко поднялась и, цокая каблуками, зашагала к выходу.

Я с трудом смог сесть. Ощущение было такое, будто с меня опять содрали кусок кожи. Горело везде. Нужно что-то холодное. Вода, лед, что-то из морозилки… А дома нет никакой мази. Я опустил глаза – ярко-алый след расчерчивал старые зарубцевавшиеся раны. Проклятье.

Я с трудом поднялся, держась за стену, – движение пробрало болью.

– Ты всегда была такой сукой? – пробормотал я сквозь зубы. – Или только после того, как стала Девой?

Юля обернулась. Убрала за ухо короткую платиновую прядь.

– Тебе мало, солнце?

Я глубоко вздохнул.

– Теперь Лёша – твой любимчик?

Она накинула пальто на плечи.

– Это последний вопрос, Тёма. Больше ты сегодня не заслужил.

Я кивнул, стараясь не морщиться.

– Лёша подарил мне свое сердце и сделал меня Девой. Я думаю, он умрет, когда я отдам силу следующей женщине. Все мы чем-то платим… – Она на секунду нахмурилась. Потом деловито постучала костяшками пальцев по косяку двери. – Чтобы больше этого не было, ясно? Можешь преподавать в моей студии, если хочешь.

Сказав это, она вышла из зала.

* * *

Было так больно, что я даже не доехал до дома – зашел в первый попавшийся продуктовый, купил пачку замороженных овощей и, примостившись на скамейке в каком-то дворе, расстегнул куртку и прижал к груди. Рубашка тут же намокла, но мне было все равно – холод принес хоть немного облегчения.

Я достал телефон. Надо отменить тренировки на завтра. И на послезавтра. И другие дни. Все равно я не смогу танцевать с таким ожогом. И потом, Юля выразилась вполне понятно: никакой конкуренции.

Я прикрыл глаза и почему-то вспомнил, как Вера при ней решила избавить меня от ожога. Я тогда думал, что Юля ее вот-вот остановит, что все это лишь бы дать ложную надежду и тут же забрать. Но Вера тогда действительно помогла. Юля ей позволила.

Я с трудом оторвал пакет с овощами от груди – тот уже начал таять. Пальцы отвратительно пахли горошком.

А ведь это была не ее сила, насколько я понял. Она принадлежала…

– Лестер, – шепотом позвал я. Интересно, в какой момент я привык разговаривать с воздухом? – Слышишь меня?

«Что у вас за манера… – недовольно пробормотал он почти сразу. – Я что, похож на центр вызовов?»

– Колл-центр?

«Он, он, пуговка. Ты чего такой понурый?»

– Размышляю о твоих прекрасных способностях, – стараясь не кривиться, я сел прямее.

«Они практически безграничны, – деловито сообщил Лестер. – А что?»

– Ты можешь… представить или наколдовать… Как Вера когда-то делала… Что у меня нет раны?

«Бедолажечка! Я аж отсюда чувствую, как тебе плохо, – запричитал Лестер. – Кто тебя так? Уж не та ли горячая дамочка с манией величия?»

Кто бы говорил.

– Юля, – коротко выдохнул я.

«Малыш себя плохо вел?»

– Так ты можешь помочь или нет?!

«Прямо сейчас не могу».

Ну конечно… И через час, видимо, не сможет. И через два.

– Ты хочешь что-то взамен?

«Да ну я же не зверь какой! Помогу бесплатно с превеликим удовольствием! У тебя ручки-то, ножки на месте?»

– Да. Только ожог.

«Ерунда. Приезжай – все исправим».

Я покрутил в руках уже успевший нагреться горошек.

– Опять некому нянчить младенца?

Лестер расхохотался так, что где-то вдалеке зазвенели стекла, хотя ближайший дом стоял от меня метрах в десяти.

«Приезжай, и сам все увидишь», – загадочно ответил он и исчез из моего сознания.

Держась за спинку скамейки и чувствуя себя трехсотлетней развалиной, я поднялся.

* * *

На этот раз Лестер встретил меня без младенца, но в голубом камзоле, будто прямиком с театральных подмостков. Вид у него был подозрительно торжественный.

– Заходи, пуговка. Какой-то ты грустный. – Лестер скользнул взглядом по тому месту на груди, откуда расходились волны тупой боли.

– Зато ты, я смотрю, бодр и весел, – мрачно ответил я.

Он довольно хихикнул. Я разулся, не нагибаясь, и с трудом снял куртку. При попытке повесить ее на вешалку кожу на груди прострелило.

– Потому что нас ожидает представление. – Лестер небрежным взмахом руки повесил мою куртку на крючок. – Где болит, бедолажечка?

Я указал туда, где полыхал ожог.

– Ты смотри, ничего не меняется у этой дамочки… – пробормотал Лестер усмехаясь. – Ты хочешь, чтобы я представил, что она тебя не мучила?

– Что там нет раны. – Я двинул плечом и поморщился. – Пожалуйста. Если тебе не сложно.

Снова загадочно улыбнувшись, Лестер поднес ладонь к губам и дунул в мою сторону. Боль отступила.

– Лучше, пуговка?

– Вроде… – Я ощупал себя. – Спасибо.

Лестер смотрел куда-то мимо меня, и я повернул голову. Полумрак коридора обнимал фигурку худенькой девочки в голубом платье принцессы.

Опять он за свое.

– Ты все никак не успокоишься, я смотрю.

Лестер пожал плечами. Его улыбочка начинала действовать мне на нервы, но уйти я не мог. Услуга за услугу.

– Что делать? – спросил я, невольно оглядываясь в поисках младенца.

– Просто иди со мной, – ласково позвал Лестер. – Анечка, красавица моя, пойдем. Ножками топ-топ.

– Дядя Лестер, а мороженое… – громко прошептала девочка.

– Да вот же оно, у тебя в ручке. Ешь скорее, а то растает. – Лестер щелкнул пальцами, и в ладонях Анечки материализовался рожок того же небесного цвета, что и платье.

Я побрел следом в уже знакомую комнату с огромным расписным ковром и старомодным диваном. На нем в ряд сидели несколько детей. Я пригляделся. Дети вроде были новые. Интересно, куда он дел предыдущих?

Девочка в голубом платьице отличалась от той, что пыталась кровью из пальца оживить мертвую птицу: та была блондинка, а эта – темноволосая и кудрявая. Мальчики были взрослее предыдущих, один напоминал подростка – долговязый и худой, с настороженным прищуром. Второй, пониже и более щуплый, со смешным вихрящимся чубчиком, что-то тихо спросил у старшего. Тот кивнул.

В темном углу под балдахином стояла высокая старинная кроватка. Я не стал в нее заглядывать, сразу прошел в освещенный центр комнаты – и чуть не споткнулся: под ногами у меня лежала женщина с серым лицом и закрытыми глазами. Она была