дружно приволокли со столика плюшевый альбом, положили мне на колени — хотят смотреть картинки. Нет, не картинки. Это фотографии. Девочка нашла какую-то карточку, может быть, отца; посмотрела на меня сияющими глазами, поцеловала карточку и сунула мне — «на вот, посмотри, какой у меня папа!». Я взял карточку и положил ее обратно в альбом. Не хочу я видеть их отца! Но дети остаются детьми, они обязательно хотят, чтоб я увидел, какой у них хороший папа. Опять открывают альбом, находят фотографию; девочка гладит ее, целует: «Не понимаешь? Это мой папа!» Старик волнуется, хочет забрать альбом, но девочка поднимает рев, как же — отнимешь у нее!.. У старика кривятся губы:

— Марико, хватит!

Потом поворачивается ко мне:

— Мой сын никогда не был за Хорти! Марико, замолчи! Слышишь? Мой сын никогда не был наци! Мадьяры не хотели войны! Мы маленький народ! Мы маленькая страна, как могли мы бороться с Германией? Не то слово скажешь — тебе конец! Пришли, забрали, исчез, как будто не было!.. Мой сын учитель! Мой сын ненавидел Хорти и Гитлера! Немцам надо было завоевать мир! Все маленькие страны подмяли под себя, всех сапогом придавили! Вот дети фотографию отца целуют, а его, наверно, уже нет в живых…

Старик очень волнуется. Это не только желание выгородить себя. Похоже, что тут, в семье, это давняя больная тема, на которую говорят и без конца. А я устал. Я не хочу больше разговаривать. Мне еще долго воевать, и гитлеровский солдат останется для меня гитлеровским солдатом — целясь в него, я не могу разбираться, как он попал в эту проклятую банду. Старик говорит правду… только разбери их всех — кого взяли силой, кто сам пошел, да еще погнал других!

Девочка все-таки заставила меня посмотреть на ее папу, балованная. До тех пор подносила к самым моим глазам фотографию, пока я не взглянул на нее. Странно знакомое лицо! Я его знаю. Взял фото из рук девочки, посмотрел внимательнее. И сразу почувствовал на себе беспокойный взгляд старика. До чего же испугалась она!.. Даже губы побелели. А я вспомнил этого парня. Это тот самый. Теперь я знаю, почему мне и ее лицо показалось знакомым. Показываю ей фото:

— Суюнши с тебя за хорошую весть! Жив твой муж!

Сказал по-казахски. Она, конечно, не поняла. Села на недостеленную постель, опустила длинные ресницы, перебирает дрожащими пальцами косу. Я сказал старику по-русски, но и он не понимает или не верит — сидит на стуле как неживой, положил ладони на колени, смотрит в пол.

— Объясните снохе, — говорю, — что жив ее муж. В плену. После войны вернется.

Женщина закрывает лицо руками и начинает плакать. Слезы текут по ее тонким пальцам.

Я лёг не раздеваясь на постель. Потолок закружился, поплыл у меня перед глазами. Больше не могу говорить.

…А было это так. Мой взвод вел разведку на границе между Югославией и Венгрией. Местность горная, лесистая, тяжелая для боев. Развернутым строем здесь не пройдешь. Для обороны она удобная. Партизанить в таких условиях хорошо. А в наступление идти — знать эти горы хорошо нужно, местным быть. Ну, а для офицеров она тем хороша, что из-за любого угла стреляй — никто не поймет, сколько у тебя боевых единиц! Они этим и пользовались: то сзади, то с флангов огонь откроют — поди разбери, где они! Им бы «нах Дейчланд» драпать поскорее и мира просить — ясно ведь, что проиграли войну. А они за награбленное обеими руками еще держатся — отдавать не хотят.

Разведчики-снайперы в такой обстановке — большая ценность. Впереди идем, горные тропинки прочесываем. Лезешь вот так с камня на камень, по самой круче, а голову в плечи убираешь — как бы гитлеровский автоматчик не сшиб. Кажется, что дорога свободна, а вдруг рядом пуля о камень — «з-з-зык! 3-з-з-зык!» Один выход — самому ввёрх вслепую веером стрелять, замолчал автоматчик, — значит, сняли, карабкайся выше.

В тот раз застрочил сзади нас пулемет. Строчит только как-то странно — без прицела, «в белый свет». Потом совсем перестал, хотя мы еще ни одного выстрела не дали и он никого не сбил. Я выбрался на уступ, лежу, смотрю вниз. Справа вижу пулеметное гнездо. И не то чтобы хорошо замаскированное. Пулеметчик шевелится, а не стреляет, лежит на земле.

— Давай, — говорю, — Керимов, заходи с ребятами, окружи его и возьми живым.

А Керимов стоит, ковыряет стебельком в зубах:

— Чего с ним, товарищ лейтенант, возиться? Я его, гада, и отсюда сниму. Чего его в плен брать?

Я озлился. Что за дисциплина? Распустил я их. Не из лучших снайперов этот Керимов, а в споры вступает. Как я гаркнул на него:

— P-разговоры прекратить. Стать смирно! Повторите приказ!

Сразу стебелек уронил. Тоже еще рассуждать — нужен или не нужен «язык».

— Выполняйте приказ!

Окружили мы это пулеметное гнездо. С трех сторон подошли. Смотрю… Ну, кто-нибудь бы рассказал, я бы не поверил. Пулеметчик лежит на земле, кулаки к лицу прижал, плачет, как на похоронах. Но не это меня поразило — много их теперь таких, которые плачут и руки вверх поднимают — «Гитлер капут!» Тут другое: солдат этот был прикован к пулемету! Такого я еще никогда не видел! На ноге два металлических кольца, одно выше щиколотки, другое — под коленом. Такие же кольца на руках. Длина цепей — чтоб мог достать пулеметную ленту. Смертник.

Я стою, фуражку на брови надвинул. Поглядел на ребят. Керимов и тот смутился, с ноги на ногу переминается. Вот так фрицы!.. Подошел ближе, а этот по земле ползает, лицо руками закрывает.

— Почему тебя приковали?

Ничего не понимает. Посмотреть боится.

— Керимов! Переводчика привести. Живо!

Был у нас один парень, который немецкий знал. Не то чтобы хорошо, но знал. Мигом доставили.

— Спроси, почему приковали.

— Он мадьяр. Говорит, они мадьярам не доверяют. А он у них вообще на подозрении был.

— Куда остальные пошли? Сколько их?

— Ушли всей группой — девять солдат и один офицер — по той тропинке наверх. Орудий у них больше нет, одни автоматы. Его здесь оставили для маскировки, а чтоб не убежал, приковали.

И бегут-то не как люди! Трудней всего было снять с этого парня наручники. Цепи еще кое-как отпилили, а браслеты оставили — так и повели. И вести не пришлось, сам за нами бежал, все отстать боялся… как бы мы его не бросили! Потом уж, на другой день, когда в себя пришел, благодарить стал, все