жили порознь самостоятельной жизнью: смуглая шея двигалась от плеча к плечу, как на шарнирах, большие черные глаза с синеватыми белками поворачивались вправо, влево, вверх, вниз, подавая кому-то таинственные условные знаки. Потом все тело Кудайбергенова закружилось, как веретено. Оно кружилось все быстрее и быстрее. Домбра уже не звенела, звук ее походил на глухую барабанную дробь. Кудайбергенов пошел по кругу, перебирая носками сапог. Темп музыки все ускорялся, дробь барабана становилась все резче, чаще. И в такт ей Кудайбергенов запел, четко выговаривая каждое слово:

Вчера я к невесте ходил своей

Потом в круг вышла Надя. Она как будто вынырнула из темноты. Коптилка на столе, мигая, освещала снизу вверх ее продолговатое бронзовое лицо и удивительные ярко-зеленые глаза. Блики тусклого света ложились темным золотом на сгибы ее волос. Надя подняла руки и не пошла, а поплыла по кругу. Я сидел на нарах, не видел ее ног, и мне казалось, что она действительно плывет, как лебедь, высоко неся свою гордую голову — скользит не по земле, а по зеркальной глади ночного озера. Руки ее плыли, как будто расстилая в воздухе легкое покрывало. Кундузбай играл, не отрывая от нее сузившихся, черных, как уголь, глаз. И я увидел волшебное озеро, лунную дорожку на воде и Надю, плывущую по этой дорожке с серебряным покрывалом в руках. «Русалка!» — мелькнуло у меня в голове. «Утащит она его на дно, такая русалка!»

Больше я уже ничего не видел, потому что прислонился к стене, нашел наконец точку опоры, и сразу заснул — с наслаждением провалился в сон так, как можно провалиться в расстеленную заботливыми руками мягкую перину.

Двадцать седьмое августа. Наши войска форсировали Прут. Вот она впереди, эта река, виднеется сквозь сгущающиеся сумерки. Все отчетливее слышится гул самолетов, летящих на запад. Медленно движется к берегу поток тягачей, крытых грузовиков, машин медсанбатов, упряжек лошадей, тянущих орудия. Среди уцелевших тополей мигают притушенные фары. Идёт нескончаемой вереницей пехота — шинели скатаны, перекинуты через плечи, на головах каски.

Мне удалось пристроиться к какому-то трофейному джипу. Ехали, ехали, и вдруг — затор. Стоим уже полчаса. Саперы, оказывается, чинят мост. Смотрю на часы. Немцы не зевают: раньше времени открыли судорожную пальбу. Бьют они беспорядочно. Снаряды рвутся вдоль всей реки. Мост окатывает штормовыми волнами. Не легко будет переправляться. Того, что делается на мосту, я не вижу, но, судя по всему, работа там в полном разгаре. А немцы собираются бомбить — очень уж насторожились наши зенитчики, все небо вдоль и поперек исчерчено лучами прожекторов.

С грузовика видно, что командует ремонтными работами огромного роста майор. Фигура у него богатырская, а голос как полковая труба. Где слыхал этот голос? Не могу вспомнить — где, но слыхал.

Наконец у въезда на мост зажглись зеленые фонари — значит, началось движение. Вперед один за другим трогаются тягачи. Гитлеровцы, очевидно, заметили это — пальба участилась.

«Во-озду-ух-х!» Это летят на нас «мессеры»! Стою задрав голову, смотрю на разбегавшуюся по небу световую решетку. Прямо передо мной скрестился пучок лучей нескольких прожекторов, слился и превратился в гигантский серебряный шест, один конец которого упирается в землю, а другой в небо. Высоко в небе, на острие этого шеста мечется пойманный «мессер», шарахается из стороны в сторону, пытаясь удрать, скрыться в темноту, но слепящие лучи прожекторов не выпускают его, передвигаются вместе с ним, держат его мертвой хваткой в поле зрения зенитчиков, чуть поодаль появляется еще один такой же серебряный шест. Хорошо работают наши зенитчики! Но немецких самолетов налетело столько, что небо кишит ими, как море рыбой. Очень уж мы заманчивая цель для бомбежки — такое скопление войск у переправы!

У въезда на мост зажглись вместо зеленых огоньков красные — дорога закрыта. Придется вылезать из машины. «Мессеры» идут на снижение, целым косяком пикируют на мост. Ну, это мы еще посмотрим, голубчики, чья возьмет: оказывается, вдоль всего моста, чуть не впритык друг к другу, стоят наши зенитки. Их не было видно, потому что они здорово замаскировались. Весь мост сейчас ощетинился поднятыми стволами орудий.

Ну и пальба! Выдержат ли понтоны такое сотрясение? Огонь зениток прочерчивает контуры моста от одного берега до другого, раскаленные снаряды летят в небо сплошной стеной красных языков, вдоль лучей прожекторов каждую секунду выскакивают черные точки. Вспышки пламени облизывают то один самолет, то другой. Пора бы этим хищникам повернуть обратно.

Нет. Похоже, что им запрещено возвращаться не отбомбившись — сбрасывают свой груз куда попало, как овцы катышки. Сбросят — и только тогда наутек.

Река превратилась в бушующее море, чуть не выплескивается из берегов. Это уже не волны, а валы, которые вполне могут уничтожить такой мост и без прямого попадания.

— А, чтоб тебя разорвало! — с чувством говорит лежащий рядом со мной на земле боец. — Чтоб ты сгорел, рассыпался!

— А ну, давай еще! — весело поощряют его другие. — Гляди, гляди — загорелся! По твоему слову горит. Во сила! Давай еще — бомби их, гадов!

— А у тебя самого, что? Не получается?

Ясно вижу, как один только что отбомбившийся самолет вдруг круто заваливается на крыло и начинает не скользить, а неловко падать, кувыркаясь, как огненный змей; за ним тянется хвост дыма. Бах-х-х! Ну и всплеск! Из реки взлетает гигантский водяной столб; зажмуриваюсь — полное ощущение, что сейчас всех нас смоет хлынувшей на берег волной. Миновало. Волны с грохотом перекатываются через мост. Вот где страшно!.. А гитлеровцы, как будто подстегнутые этим зрелищем, снова с гулом возвращаются, идут на снижение. Герои, наши зенитчики! Вал за валом обрушиваются на них, а они стоят, как матросы в шторм на корабле. А ведь здесь не моряки, а сухопутные ребята, многие из которых, может быть, никогда не видели моря. Стоят насмерть, сдерживая врага. Саперы ни на минуту не прекращают работ…

Мне становится стыдно, что я лежу. Встаю, иду обратно к «джипу». Водитель поднимается за мной. Перехватив его взгляд, вижу, что он тоже смотрит на мост. Молча пробираемся через застывший поток машин, находим свою, усаживаемся на прежние места.

…В бинокль хорошо вижу стоящего на мосту майора. Стоит он во весь рост. Хоть бы пригнулся. Командует и правда, как капитан на корабле. А гитлеровцы не унимаются — четыре «мессера», завывая, проносятся над мостом. Должно быть, асы. Не всякий решится пролететь над такой стеной заградительного огня! Смелость и мастерство полагается уважать; но их смелость не вызывает во мне добрых чувств. Хоть бы они,