линии обороны перебросили. А пулеметчиков не жалели. Правду сказать, хуже бы мои ребята тогда стреляли, не удержаться бы нам. Вот когда Надя себя показала. Без промаха била. А спокойная какая! Не девушка — джигит! Совсем другими глазами я на нее с того дня смотреть начал.

Когда стемнело, поняли мы, что конец: по одному патрону у нас осталось — для себя. Раненые ребята у стены лежат, двое уже и не стонут. Поставил я у одной двери Гриценко с Кудайбергеновым, у другой — Кундузбая, чтоб сигнал подали нам. У одного окна — сам стою, у другого — Надя. Оба за улицей наблюдаем. Смотрю — пусто что-то впереди за бараками стало. Тихо. Одни трупы лежат. С противоположной стороны фрицы заходят, что ли? Окружают нас? Значит, и мне надо вниз идти. Посмотрел на Надю. И она ничего не видит. Значит, ясно — с глухой стороны заходят, а Кундузбай там один. Врасплох его не возьмут, а все равно идти надо к нему. Только я от окна шагнул, последний раз обернулся, смотрю — за погорелой полосой немецкий танк на всем ходу промчался… Еще секунда — отряд мотоциклистов прямо мимо нас, на четвертой скорости пролетел. И опять никого. В проломе стены, против нашего дома, — брошенный пулемет за горой щебня, пулеметчика нет. Тягу, что ли, фрицы дают?! Во все глаза смотрю — поверить не могу, что мы спасены. Тут Надя как закричит: «Наши! Наши идут!» Вижу — наши танки. «Ребята! Наши! Зе-ин!» — на шею мне кинулась. Ну, тут все мы — к окнам! Лица закопченные, на себя не похожи, а целуемся, обнимаемся и видим, какие мы.

С того боя и признали мы Надю за своего брата-бойца. Теперь уже, что ни говори, а она наша.

Когда я вышел из укреплений второй роты, гул самолетов едва долетел до меня. Но через несколько минут все небо над немецкими укреплениями осветили подвесные ракеты. Они вспыхнули и остались висеть в воздухе, как уличные фонари. И сразу торопливо забили немецкие зенитки, лихорадочно заметались лучи прожекторов. Вытянув длинные шеи, зенитки с рычанием выплевывали в небо огненные языки. А самолетов, за которыми они охотились, — не видно и не слышно.

— Хор-рошая машина! — раздался рядом со мной знакомый бас. — Выключил соби мотор, тай бомбит фрицев втихую! От это конструкция! 3 любой хаты взлэтить, на любу хату сядеть, и площади ему особой для взлету нэ трэба.

— Гриценко?

Удачно. Доведет меня теперь до самого блиндажа — в темноте я плохо ориентируюсь; и с этим, видно, уже ничего не поделаешь — не снайперское у меня зрение.

Беря винтовки на изготовку, часовые то и дело останавливают нас; но с Гриценко и это проще: тут его все знают — свой. Скажет только:

— Давай, хлопцы, зря нэ задэрживать! И так устав, як собака, еле ноги волоку!

— Иди, иди, герой!

Шагаем дальше. И в самом деле, хочется скорее добраться «до хаты». Я еще не вижу блиндажа. И вдруг откуда-то, сквозь гул артиллерийской канонады, до меня явственно доносятся звуки музыки. И не какое-нибудь простенькое треньканье на домбре, а чистая, как родник, виртуозная казахская мелодия. Померещилось мне, что ли? Прислушиваюсь. Да, это «Сары-Арка»! Знакомые звуки прекрасного кюя Қурмангазы! На меня как будто пахнуло ароматом степи. «Сары-Арка»!.. Мчатся в темноте быстроногие кони с развевающимися гривами, слышится топот копыт крылатого тулпара, вихрем несутся, пригнувшись к лукам седел, могучие батыры, блестят при свете луны острия их наточенных пик. Ожила, расцвела всеми красками казахская степь, поднялась на великую освободительную битву!

Может быть, я и правда сплю? Усталость теперь часто валит меня.

— Гриценко, ущипни меня, пожалуйста, покрепче. — От так?

— Ого! Нет, не сплю. Ты тоже слышишь музыку?

— От слухаю.

— Знаешь, что это?

— То не по-нашему.

— Это «Сары-Арка» Курмангазы!

— Я ж кажу, шо то по-вашему.

— Кто может здесь так играть?

— Артысты, мабуть, прийхалы.

Мы стоим и слушаем, как завороженные. Мелодия «Сары-Арки» оборвалась серебряным звоном, и через мгновение зазвучал уже другой кюй Курмангазы, полный страстной тоски, смятения… Я слушаю, боюсь шевельнуться.

— «Кобик-шашкан».

— Чого ж мы тут сталы, як укопаны? Таку дорогу пропахалы, а до блиндажа дойшлы и сталы соби. У хату нас из пускають, чи шо?!

«Кобик-шашкан» означает «Бурное море»; в звуках домбры слышится то гул морского прибоя, то тихий плеск волн, то грозный грохот разбивающихся о скалы валов.

Мы почти вбежали в блиндаж. Никаких артистов не было. В полумраке тесным кружком сидело несколько бойцов. Играл Кундузбай. Он не заметил нас. Его черные раскосые глаза были устремлены куда-то в пространство, длинные пальцы легко пробегали по струнам. Когда оборвалась последняя скорбная нота, я кинулся к нему:

— Тысячу лет жизни гебе, дорогой! Давно я не слыхал такой игры! Ты что, артистом был до войны?

— Какой я артист, агай! Простой охотник на тюленей. Ничего, кроме тюленей, не видел.

— Играть ты тоже у тюленей научился?

— Мы его после войны в артысты определим, — отозвался с нар Гриценко. — От разобьем фрицев, до дому вэрнэмся и отправим нашего Кундузбая-голубоньку прямо у самый найбильший театр! Будуть ще дивчата по этому Кундузбаю сохнуть! Кажуть, у Козловского якись бабочки, чи дивчата цельну боброву шапку по волоскам, на память разодралы! От и твоей шапке, Кундузбай, той самой доли нэ миновать! Помьяни ты мое слово — будуть ще «некоторые» локти соби кусать.

Гриценко встал с нар, подошел к Кундузбаю и дружески хлопнул его по спине:

— От який хлопец! Аж звэнить! Нэ журысь — будэ ще и на нашей вулыце праздник.

— Ха, Кундузбай, ячан! Ортак Гриценко вправду говорит!

Кудайбергенов бесом выскочил в круг света, повел веселыми искристо-черными глазами и, притопнув ногой, подтянул обеими руками голенища сапог:

— Давай, ортак, спляшем!

— Пляши, Кудайбергенов! Поразвлечемся, как умеем!

Кундузбай взял в руки домбру, подбросил ее так, что она несколько раз перевернулась в воздухе, и, поймав на лету, начал наигрывать плясовую мелодию:

— Йок, йок! Не так…

Кудайбергенов присел перед ним на корточки:

— Слушай!

Он запел вполголоса, четко оттеняя ритм.

— Так теперь?

— Ха, ячан! Вот теперь правильно!

Расправив на тонкой талии гимнастерку, Кудайбергенов вышел на середину круга. Пока Кундузбай играл вступление, он стоял, чуть подергивая то одним плечом, то другим. Мелодия танца вырисовывалась все яснее, и в такт ей Кудайбергенов начал плавно покачиваться, как змея, поднимающаяся на хвосте. Это был странный танец — какая-то импровизация, похожая скорее на индийскую, чем на узбекскую пляску. Плечи, шея, глаза, весь тонкий торс Кудайбергенова, казалось,