— Сказал, а не приказал.

— Что же я теперь должен из-за тебя обратно к нему идти?

— Иди! — говорит. — Иди! А я пока с ребятами до того берега доплыть успею.

— Пропадай, когда так! Шайтан тебя возьми!

— И что же она? Поплыла?

— Конечно, поплыла. Первая на тот берег выбралась.

— И в атаке участвовала?

— Участвовала. Все мы тогда чуть не остались там, в этом бою. Из сорока человек только двадцать вернулось.

— Вовремя началась атака?

— Вовремя. Перед рассветом наша артиллерия такой ураганный огонь открыла, что сами мы чуть не оглохли — над нашими же головами снаряды проносились. Э-эх!.. Если бы с первого дня войны у нас такие орудия были, такие противотанковые пушки! В тот день, пока наши артподготовку вели, я сам, на что уж человек привычный, а думал — в какую бы щель мне с головой забраться. И про холод забыл, сразу жарко сделалось. А после артподготовки наши еще фрицам с воздуха подсыпали; да потом тяжелые танки на них двинули!.. Ну, а потом и нам время пришло выходить. Наше дело — доты взрывать, пулеметным расчетам глотки затыкать.

За маленькую станцию тогда дрались. И название ее уже забыть успел, а ведь чуть не погиб за нее. Городок-то сам маленький, а станция — железнодорожный узел стратегического значения. Ну и бой за нее был! Немцы несколько раз в контратаку поднимались. Там у них, на железнодорожных путях, составы с боеприпасами стояли — так они старались, своих не щадили. А наших сколько полегло!.. Когда мы к самому городку подошли, артиллерию уже нельзя было вводить — пришлось только пехотой и танками прорываться. Наш батальон в город вошел, а гитлеровцы эту щель сразу и залатали! Получилось, вроде мы сами в мешок вскочили. Разобрались, видим — отрезаны от своих! А мы в городе первыми оказались — на плечах врага ворвались! Огляделись, видим — радоваться рано. Ведем огонь, а сколько времени его придется одним вести, не знаем. Залегли в развалинах, примостили пулеметы — от наступления к обороне перешли. За нами — еще два целых дома. Один хороший, только что стекла выбиты. Отступили мы в этот дом. Внутри там перегородки рухнули, штукатурки и битого стекла полно, а так ничего, вроде крепости! Только успели возле окон позиции занять, видим: впереди нас бараки, которые целой улицей тянулись, рушатся — гитлеровцы танки через них напролом ведут, в щепы все разваливают. Мы по ним — огонь из бронебоек! Четыре танка подбили, от них бараки загорелись — есть чему гореть, сухого дерева много. Пятый танк сам назад повернул — неохота взрываться. Чего ему в огонь лезть? Бараки длинные и все сплошным костром перед нами горят — стеной огня нас отгородили. Не рассчитали фрицы! Маху дали. А нам — передышка.

Пятеро нас тогда там снайперов было — все, кого знаете: я, Кундузбай, Гриценко, Кудайбергенов, Надя. Остальные бойцы из батальона. У них бронебойки, два пулемета. Хорошо — патронов хватало. А где остальной батальон, не знаем. Где наши, сколько нам одним отбиваться?.. Я за командира и над своими и над батальонными ребятами, которые с нами оказались. Вот и решил: рядом с этим домом пожарная вышка есть, поднимусь-ка я на эту вышку. Много ли, мало, а что-то с нее увижу — пока бараки горят, надо пользоваться, хоть как-то обстановку выяснить.

Добрался до того здания, вижу: и в окно лезть не надо — ворота нараспашку стоят. Внизу, в гараже, пусто — ни одной машины, ни одного человека. Ход на вышку виден. Лестница старая винтовая, ступеньки железные — поставишь ногу, гром по всему зданию идет.

Я уже на середине лестницы был, когда мне в голову пришло: «Прямо как с барабанным боем иду! Сигнализация здесь больно богатая — если наверху кто есть, уже знает, что снизу человек поднимается», Подумал, и холодновато стало. «А что, если там и правда фрицы? Чего я туда лезу? «Рад бы и назад повернуть, да уже поздно — один всего пролет до верхней площадки остался — ступенек пятнадцать, дадут очередь из автомата, и готов.

Остановился — прислушиваюсь. Есть там кто? Наверху тихо. А ощущение у меня такое, что есть. Дверь ветхая, деревянная, вся в щелях. День на дворе яркий, свет сквозь щели бьет, и кажется, что там мелькает что-то — то свет, то тень пробегает. А может, это просто деревья на ветру качаются — вот и мелькает. Внизу стрельба, а мне кажется, что я слышу, как за дверью кто-то дышит. «Э-э! Пропади ты! Какой нервный стал, как девушка! Долго я буду здесь стоять?!» Перескочил одним махом оставшиеся ступеньки — наверху оказался, р-раз — рванул дверь на себя. Она распахнулась — откинула меня к стене. А на площадке, за дверью — гитлеровский офицер! Стоит на пороге, ноги расставил, без фуражки, мундир расстегнут, на рукаве нашивка — «Мертвая голова»! Выстрелил он сразу, как только увидел меня. Спасло меня то, что я так быстро рванул через эти последние ступеньки и сразу к стене отлетел вместе с дверью. Пуля мне только рукав и пробила. На полсекунды я тогда этого фрица опередил. Полсекунды и решили, кому из нас жить.

А ведь, что интересно: приди я туда чуть раньше — не уйти бы мне, их тогда еще трое там было. Не знаю, что уж там у них произошло, только офицер тех двоих застрелил. Кроме него, некому было — вышка цела, снизу, с улицы, в них не попасть, а оба еще теплые. Сдаваться они, что ли, те двое, задумали? Не знаю. Вышка в порядке, оборудована, как наблюдательный пункт, телефон работает, связь не прервана.

Я по этим двум убитым тогда решил, что наши уже город взяли. Обрадовался. А подошел к перилам, огляделся — нет! Бой еще у самой окраины идет, а город и станция пока у гитлеровцев — они составы под прикрытием бронепоезда выводят. Внизу, куда ни посмотришь, немецкие каски. Ясно, значит, что мы в мешок попали! Где остальной батальон залег — не видно; может, как мы, в соседних домах отстреливаются; а может, на другой улице отрезаны.

С вышки спускался я медленно. Что ребятам сказать? Держаться надо до последнего — вот и все. Мы и держались. Бараки уже давно прогорели, одни углы дымятся. Танков на нас немцы больше не тратили; танки им в другом месте нужны были, потому все, что могли, к