— Вот так будем строить переправу!

— Так можно.

— Дошло! Молодец ты, козаче!

Он хватил комбата по спине своей огромной ручищей. Комбат засмеялся и толкнул его в грудь:

— Медведь! Вот силища!.. Навалится — раздавит!

…Солнце стояло уже высоко. Мне хотелось разыскать Жапарова, расспросить его, узнать, жив ли Коваленко. Время было обеденное, где-то недалеко дымила походная кухня, и я пошел на дымок, надеясь встретить кого-нибудь там, у котла.

Возле кухни теснились в очереди незнакомые мне старшины с термосами. Ни Жапарова, ни Коваленко среди них не было. Бойцы сидели, расположившись группами на земле, на пеньках — ели, гремели котелками. Мне не хотелось мешать, и я отошел. Меня вдруг разморило, сказалась ночь, проведенная без сна. Я ушел подальше, лёг в тени за кустами так, чтоб меня не видели, прикрыл лицо фуражкой и задремал.

Проснулся я от голосов и веселого хохота. По ту сторону густых кустов расположилась группа бойцов с котелками. Они говорили по-узбекски и по-казахски, перемешивая казахские и узбекские слова. Говорили двое, судя по взрывам хохота, рассказывали что-то смешное. Это были, очевидно, признанные ротные остряки, и происходило между ними нечто вроде состязания в высмеивании друг друга или, может быть, в рассказывании анекдотов. Я прислушался. Вставать мне не хотелось, приятно было лежать на мягкой, покрытой мхом земле и, забыв обо всем, лениво слушать забавный добродушный вздор, который несли эти веселые ребята:

— Ты потерпи, ортак! Потерпи немного. Я еще не кончил.

— Хоп!.. Рассказывай. Разве я мешаю? Я только от души тебе совет даю, хороший совет — не порть анекдот! Не знаешь языка, говори по-казахски! Все равно узбек из тебя не получается.

— Слушай, дорогой! Я ведь за узбека себя не видаю, я просто рассказываю историю, которую у вас в Бухаре в каждой чайхане услышать можно. Я в пяти чайханах был — пять раз мне ее рассказывали, наизусть запомнил! Значит, пришли эти два вежливых узбека в чайхану (каждый чайханщик говорит, что в эту самую!), заказали чайник зеленого чая, сели на ковер, закусывают виноградом, ждут, когда поезд на Самарканд подадут. Между ними — большой чайник и две пиалы. Одна пиала белая, другая пестрая. Обоим хочется взять пеструю, но… вежливость не позволяет руку протянуть. Один говорит: «Вы первый, ака, берите!» Второй: «Нет-нет, ака! Как можно? Вы! Только вы!» Пока они так друг другу кланялись, на станции засвистел паровоз. Первый узбек погладил рыжую бороду: «Ака!.. Не пора ли нам? Не наш ли это паровоз свистит?» Второй наливает чай: «Ха! Куда моя арба может без меня уехать? Билеты же у нас в кармане! Значит, наш паровоз без нас с места не сдвинется!» Второй говорит: «В самом деле, пускай подождет!» Так они сидят, ведут неторопливую беседу. Когда во втором чайнике уже донышко засветилось, решили наконец, что пора уходить. Поднялись, за узлы взялись: «Пора нам, пожалуй, ака! А то поздно в Самарканд приедем». Пришли на станцию. «Какой поезд?» Им говорят: «Самаркандский?! Ушел два часа назад». Повозмущались узбеки, но делать нечего — пришлось новые билеты покупать. Сидят они уже не в чайхане, а на перроне — ждут, клюют носами. В три часа ночи пришел поезд — дождались! Нар-роду полно! Первый узбек стал, загородил узлом вход в вагон, никого не пускает — второму дорогу дает: «Идите, идите, ака!» Второй: «Что вы, что вы, ака! Раньше вас?! Никогда!» Пока они спорили и никому сесть не давали, паровоз засвистел и ушел. В Бухаре говорят, что эти два узбека до сих пор на станции сидят, никак уехать не могут.

Второй остряк решил взять реванш:

— А знаешь, как один ваш степняк по нашему бухарскому базару ходил? Нет? Слушай! Идет по базару казах. Жара. Сорок восемь градусов! Базар горами дынь завален! В корзинах виноград такой, что каждая кисть килограмм весит, каждая виноградинка как слива и серебряной дымкой подернута!.. Подходит степняк к одной арбе: «Эй! Слушай! Дай мне фунт этого самого, не знаю, как называется!» Узбек дает ему целую кисть винограда, в каждой виноградине солнце светится, не виноград — чистое серебро! Казах смотрит недоверчиво, качает головой, языком цокает: «Ай-бай! Как не стыдно?! Хитрый какой — смешал ягоду с кураем и продает, чтоб тяжелей было! И не лень тебе таким делом заниматься — ягоды на курай нанизывать?» Узбек смотрит, ничего понять не может: «Какой курай? Куда нанизывать?» — «А это что? А это? Зачем ягоды протыкал? — на стебельки винограда показывает: — Ай, ай! Как стыдно!»

Дружный хохот:

— Поддел тебя? Короче, а лучше рассказал!

— Постой! Постой! Кто рассказал короче? Это не конец! Где вторая половина? Забыл? Нет, давай по-честному! Братцы, такого уговора не было! Своих же анекдотов человек не знает! Значит, вернулся этот самый степняк к себе в аул, собрал родичей, сидит за дастархаиом, рассказывает, что в Бухаре видел: «Пай-пай! У этих узбеков все другое — и плов другой, и лапша другая, и рис другой! А чаще всего они, бедные, камушки едят! Берут такой рыжий камушек, погрызут, погрызут; еще один камушек из него достанут, камнем разобьют и оттуда совсем маленький беленький камушек вынут!» Гости сидят, головами качают: «Це-це-це! Какие, несчастные люди!.. Как голодают! Ай-бай — камни едят! Хоть бы ты захватил с собой этих камней, мы бы посмотрели!» — «А я привез! — Пошел, отвязал от седла мешочек урюка. — Вот какие камушки!..»

Лежу и улыбаюсь. Слышал я в Ташкенте эти старые-престарые анекдоты и о вежливых узбеках, и о степняке, никогда не видевшем винограда. Пахнуло на меня вдруг чем-то таким мирным, таким давним. Когда все это было? А ребята там, за кустами, хохочут, хоть и не очень искусно рассказаны обе сценки, в которых важнее всего артистический талант исполнителя. Вот Кундузбай изобразил бы это!.. Где-то он сейчас — Кундузбай? Жив ли? Где они все? Не жизнь, а каледойскоп, какое-то сплошное мелькание лиц, людей. Не успеешь привыкнуть к кому-нибудь, и уже пронесся он мимо, промелькнул, исчез, и не знаешь, встретится ли когда-нибудь еще. И, странно, что была когда-то другая жизнь, в которой все было постоянным, навсегда устоявшимся, и люди жили друг возле друга годами. Где все это — такое далекое, милое?..

Жапаров нашел меня сам. Теперь он ефрейтор, командир отделения. На груди блестит медаль «За отвагу». Я спросил его о брате. Скорбно качает головой — никаких вестей. Погиб, должно быть, брат. А дома все живы, здоровы, работают в колхозе. Пишут: