«У нас теперь все, кроме младенцев, трудятся. Все, что можем, делаем для фронта, для победы!» Коваленко жив, к третьему ордену представлен… Но несчастье у него большое — Адиль вторую неделю носит в кармане письмо с извещением о гибели сына Коваленко. Не может отдать это письмо, не решается. Комбат говорит: «Делай как знаешь. Тебе видней!» Адиль теперь сна лишился — уничтожить хочет это письмо. Зачем человеку такое горе причинять? А? Пусть ничего не знает — пусть думает, что жив сын. А может быть, он и правда жив — ошибка могла ведь получиться? Для Адиля Коваленко сейчас как отец!

Я киваю головой. Конечно, не нужно сообщать сейчас о гибели сына. Мало ли что может быть — пусть лучше ждет!..

Очень беспокоит меня Зеин. Сегодня получил от него письмо:

«…Посылаю вам свой дневник. Делайте с ним что хотите. Я знаю, что пишу плохо, но все-таки попробовал, по вашему совету. Теперь не хочется уничтожать эту тетрадку, а что-то сделать с ней нужно, потому что завтра я ухожу на задание, с которого могу не вернуться. Если останусь жив, напишу вам, дам о себе знать обязательно. Ну, а если нет… значит, такая судьба».

Он не написал. И теперь, когда прошло уже столько лет, не напишет.

Вот его дневник.

ДНЕВНИК ЗЕИНА

Опять я был ранен. Опять медсанбат, опять госпиталь. Хорошо хоть, что не надолго. Рана легкая, но отстал от своих, и теперь приходится догонять. Это не просто — наши быстро продвигаются вперед.

Вчера глубокой ночью заехали в какую-то мадьярскую деревню, остановились там на ночлег. Ночи здесь, если нет луны, темнее, чем у нас в Казахстане. До передовой еще далеко. Здорово продвинулись наши! Видно, и в самом деле скоро дойдем до Берлина. Догнать бы только своих ребят!

…В деревне ни огонька — боятся местные жители воздушных тревог. Что это фрицы так стараются сровнять с землей свою бывшую союзницу? За сутки иногда бывает по несколько налетов. Зачем бомбят? Линия фронта уже так далеко, что эти бомбежки не имеют смысла. А впрочем, смысл все тот же — жгли же они, отступая, украинские села; почему не разрушить венгерские? Там были факельщики, здесь бомбардировщики — вот и вся разница. Поберегли бы лучше снаряды — придется еще защищать свою берлогу! Дойдем мы до Берлина! Злые дойдем! Каждый боец теперь злым стал, каждый понимает, что надо дойти: если такого зверя не добить, войне не будет конца — стряхнется и опять полезет!

…Несколько часов шел один по берегу реки. Устал так, что уже не видел ни реки, ни неба — ничего, кроме размытой дождями земли под ногами. Шел, месил глину. Кажется, я все-таки рано выписался из госпиталя. Прав был доктор. Лихорадка у меня — как вечер, начинает трясти. А тут еще проворонил попутную машину. Решил сократить дорогу, пойти напрямик. Вышло дольше. А дождь сеял и сеял. Вымок я, хоть выкручивай меня вместе с сапогами и плащ-накидкой! Думал, что доберусь до деревни засветло, а пришел ночью. Только дошел до жилья… Гул. Началось! «И-и-и-у-у-у-бах-х! Бах-х!» Прямо передо мной — дом. Добегу? Нет, где уж там! Половина стены поднялась в воздух, поплыла и рассыпалась вместе с дувалом. Снова — «И-и-и-у-у-у-бах-х-х! Чуть бы ближе, и снесло бы мне голову камнями! Хочешь не хочешь — бросайся на землю. Все? Или еще бомбить будешь, кривой шайтан? Эх, нет у меня бронебойки! И тут опять поднялась гора земли, глаза совсем засыпало. Будь ты проклят! Слышишь, бьют наши зенитки? Давай, мотай отсюда!

Наконец можно встать. В дом, который я себе наметил, теперь иди без стука. Некуда стучать — ни стекол, ни двери, ни стены. Собака и та не лает, убило, видно.

Не очень-то войдешь туда — горит крыша. Нет, это не крыша, это внутри дома горит, огонь только прорывается через крышу. Люди-то там есть?..

В выбитом окне метнулась женская фигура. Хорошо, что окно низко — выскочила и кинулась бежать. Опять взрыв бомбы, женщина упала на колени. Поднялась, вцепилась обеими руками себе в волосы, закричала, опять упала. Ранена, видно, — кричит так, что мороз по коже дерет! Кричит, а сама ползет к дому. Хочу ее поднять, а она за ноги хватает, смотрит на меня безумными глазами, цепляется, вопит и на окно показывает, тянется туда. Остался, видно, там у нее кто-то?

…Помогла мне моя мокрая амуниция. Влез я в дом через тот же ход — в окно. Только толку от этого мало, стою, ничего не вижу — полно дыма. А дым едкий. Так ест глаза, что слеза бьет. Балка с потолка обвалилась. Уткнулась горящим концом в середину стола и горит, как факел, — искры сыплются. Того гляди — все тут сейчас вспыхнет, как костер, стол-то — сухое дерево! Вторая балка рухнет… и конец! Где, кого тут искать, не знаю. Обратно надо выбираться, пока сам цел.

И вдруг сквозь треск огня тоненький детский голосок. Хоть бы крик, а то дрожащий голосок: «Ой-ой!.. Ан-на!.. Ой-ой..» Стол вспыхнул, и сразу стало светло, — все углы видны, и черный провал в потолке, и висящие доски, и тлеющий палас, и резной сундук, кровать, покрытая белым… А из-под кровати выглядывает детская головенка, ручонки тащат с кровати простыню — она уже тлеет, а он тащит, старается закрыться. Не плачет, только весь дрожит: «Ой… ой… ой!..» Вдруг взвизгнул и исчез, забился в угол под кровать — обожгло.

…Выволок я его оттуда за ножку, поднял на руки. Только бы не обрушилась вторая балка! Если рухнет, нам не выбраться.

Не рухнула, подождала, пока я добрался до конца. Все бы хорошо, если бы не зацепилась за что-то моя плащ-накидка. Тянет назад, а бревно за моей спиной уже обрушилось. Рву завязки одной рукой, впопыхах не за тот конец схватился, еще туже затянул их на шее. Не знаю уж, как мне удалось их оборвать — на совесть пришиты!.. Пока возился, на окне занавеска вспыхнула, как папиросная бумажка, — вся разом. Пламя так и взметнулось вверх.

Ну и лез же я через это окно! Ребенок за шею уцепился, рама горит, к ней не прикоснись; не лез, а прыгал, как в цирке, через горящее кольцо.

Оба мы на земле. Обожглись немного. Но ничего — сидим, дождик нас в себя приводит. Мальчонка в меня вцепился, и плащ-накидка никак не хочет со мной расставаться: зацепилась, оказывается, за погон и потащилась…

Теперь ребенок уже не