плачет, а ревет — увидел свою маму. А я топчу ногами огонь. Прощай, моя верная накидка, дыми одна, чуть не сгорел я из-за тебя!

Болит рука. Здорово печет. Какого-то бедному малышу, ведь и у него ожоги. Он уже успел добраться до своей мамы Анны. Теперь-то она его крепко держит. Сидит на земле и льет слезы.

— Косоном[6]!

Одной рукой обнимает мои ноги, другой ребенка. Вся в грязи, лицом к сапогам прижимается.

— Ну, хватит, сестра! Довольно! Раньше надо было о ребенке вспомнить, а потом самой в окошко прыгать. Ты же мать!

Интересно мы разговариваем — каждый на своем языке: я по-казахски, она по-мадьярски. Высказываемся! Попытался поднять ее — не может встать. Основательно, значит, ей ногу пришибло. А тут еще опять гул самолетов… Опять эти гады идут на снижение. Чтоб ты околел! Я уже не поднимаю женщину, а бросаюсь на землю рядом с ней…

Стихло наконец. Посмотрел на небо. Есть все-таки на свете справедливость — падает этот «герой», подбили его наши! Гори, гори — лети вниз головой, подлая гадина!

А женщина ранена, кровь хлещет так, что и тугая повязка не помогает. Израсходовал два индивидуальных пакета, перетянул ногу выше раны. Теперь надо скорее нести в медсанбат. Ребенок с плачем бежит рядом…

Теперь я наконец отдохну! Комендант определил меня на постой в какой-то дом. Дверь открыл старик мадьяр, взглянул на мою перевязанную руку, показал комнату и ушел.

Как я устал! Не вижу ничего, кроме кровати. Увидел ее при свете фонарика и пошел прямо к ней. Только очень уж она парадная, эта кровать, страшно лечь на все эти вышивки, украшения. Постелили бы мне лучше на полу. A-а… Ладно! Опять меня знобит. Холодно на полу!

— Сабод[7]?

За дверью женский голос. Смотрю, на пороге молодая мадьярка. В руке у нее лампа. Комнату я от усталости не рассмотрел, а эту женщину рассмотрел сразу. Ну и красавица. Лицо какое-то необыкновенное… ресницы как копья, косы до колен. Давно я не видел таких кос — с самого Казахстана. Только у наших казашек бывают такие волосы. А она не казашка, красота какая-то другая. Где я ее видел?

— Сабод?..

Голос робкий, неуверенный. Сама старается улыбнуться, а губы дрожат. И глаза испуганные. Может, это оттого, что я на нее так смотрю? Уставился, страшный, грязный. Надо что-то ей сказать. А что? Нашел!

— Ходбан[8]?

Не очень это подходящий вопрос, но что делать, если других слов я не знаю? Она улыбается еще растеряннее: как понять — «Ходбан?», если к тебе с этим, вместо приветствия, обращается чужой страшный мужчина, да еще солдат? Лихорадочно перебираю в памяти все известные мне немецкие слова:

— Криг есть найн гут!

Тоже не очень гладко; но все-таки она поняла — немецкий знает. Улыбается:

— Иген хаборн нем пол!

Теперь не понимаю уже я, но по ее улыбке, по тому, как она закивала головкой, вижу — сговорились, она тоже считает, что война это очень плохо! Давай объясняться дальше. Вспомнил, что по-мадьярски «Гиер ван?» значит — «Дети есть?» Вопрос, который можно задать любой женщине. Стараюсь сказать поприветливее:

— Гиер ван?

На всякий случай показываю — «вот такие» — рукой над полом. Сразу поняла, обрадовалась, закивала и выскользнула из комнаты. На пороге обернулась — «Сейчас, мол, приведу!»

Где я видел это лицо? Глаза и правда как звезды. Может быть, в детстве, в сказках про волшебных красавиц? Конечно, где-то на картинке. Удивительная. Улыбка только у нее какая-то слишком робкая и лицо бледное до прозрачности. Может, просто больна? Опять стучится в дверь, осторожно так скребется:

— Енгедет?

Что это такое — не знаю, но отвечаю с готовностью: — Енгедет!

Вошла, ведя за руки детей — мальчика и девочку. Мальчику года четыре, а девочке не больше трех. Головенки, как у наших ребятишек, черные-черные, до синего отлива, а глаза как вишни. В мать. Вот бы мне таких — своих!.. Мордашки любопытные, доверчивые. Чувствуют себя совершенно свободно. Маленькие меня не боятся. Она-то сама чего так перепугана? Только с детьми и стала увереннее, спокойнее. Держит руку на головке девочки, поглаживает ее густые волосики… А трудно красивой женщине во время войны, приходят тут всякие чужие мужчины, глазеют на тебя. Поди знай, что у них на уме! Мужа нет, в армии, — заступиться некому.

— Ташик!

Это слово я знаю — «Благодарю!». Что я знаю еще? А, вспомнил! Беру свой вещевой мешок, развязываю, достаю сахар.

— Сакор саратам?

Сахар тут редкость. Давно не видели, оба потянулись. По кусочку себе за щеку, остальное сгребли, показывают на ладошках матери. Не баловали их тут немцы! Сколько, подлецы, с Украины вывезли, а по дороге ничего не растрясли — все под себя гребли.

— Косоном!

Голосишки как колокольчики. Сто лет бы вам жить, милые!

— Рус катона шак саратам!

«Рус», «саратам» — это я понимаю: «русский», «люблю»; а «катона», да еще «шок» — никак! Ничего, сойдет и без перевода!

…И вдруг опять гул самолетов! Где-то близко, слишком близко — «И-и-и-у-у-у-з-з-з-бах-х-х!» Взрыв такой, что домик весь чуть не подпрыгнул. «3-з-з-ах-бах-х!» Вылетели оконные рамы. Самое плохое — битое стекло! Пламя в лампе подпрыгнуло, стол качнулся. Полная темнота. Правда, ненадолго — скозь разбитое окно видно, как на другом конце деревни вспыхнуло зарево. Теперь светло: горит и где-то близко. Девочка испугалась, уткнулась в подол матери, а мальчик прижался к моей ноге, стоит молча.

— Иштенем! Иштенем!

Женщина закрыла лицо руками. Сильно испугалась. Подхватила детей, добежала с ними до порога, зацепилась за что-то, споткнулась, грохнулась на пол. Девочка в рев. Сидит на битом стекле, собирает сахар! Не изрезалась бы. Вот глупая женщина. У Нади бы ей поучиться выдержке!

Поднял их. Хорошо, хоть обошлось, ногу только себе зашибла. Повисла на моей руке, тянет к наружной двери. Не гулять же она меня зовет: верно, там у них подвал есть? Или, может, с перепугу просто бежать собралась куда глаза глядят. С нее станется…

Ну, плохо же нас встретила улица — чуть не над самыми нашими головами пролетел горящий самолет! Для такой, как эта женщина, — полное впечатление, что по воздуху летит горящий дом. От страха даже присела, прикрыла голову руками. На дворе светло от зарева. Вот почему она потащила меня во двор — прямо перед домом глубокий подвал, погреб! Дверь туда открыта, на пороге стоит старуха и машет нам рукой. Привычное, значит, у них там место. Подхватываю детей и несу туда. Вниз