по-настоящему, как положено, по всем законам. Но Поживанову пришлось бы ещё доказывать, что разборка с Габиевым — это его рук дело. И главное, комиссару нужно было обосновать нападение представителя Отдела Исполнения Наказаний на представителей Отдела Дознания. С чего бы вдруг такая вражда в мирном и спокойном до того заведении? Но Поживанов… Он молодец, он толковый… Эта сволочь придумала бы что-нибудь. Ещё и смерть старика Бушмелёва как-нибудь к делу пришил бы. Прилепил бы, нашёл способ. Вот только не все ему, конечно, поверят.

А кто бы мог встать на защиту Горохова из комиссаров? Ну, наверное, сам Первый. Этот давно не скрывал и от самого старшего уполномоченного, что видит его в руководстве Трибунала.

Вот только добраться до Первого было сложно. Не было у Андрея Николаевича номера телефона, чтобы он мог вот так запросто, без секретаря, без согласований, позвонить первому лицу Трибунала. А через приёмную Горохов звонить опасался. Они Бушмелёва убрали, потому что знали, что он собирается встретиться с лучшим своим человеком на тайной квартире. Значит, слушали телефон комиссара. Кто же после этого гарантирует, что они не слушают телефон Первого? В общем, сейчас ему нужно было, как говорят люди специфических профессий, улечься в барханы. Проще говоря, исчезнуть. На сколько? На месяц? На два? На полгода? Раньше, пока он был один, он мог спрятаться в пустыне… да хоть на год. И никто, никто бы его никогда не нашёл бы. Но теперь у него была женщина, но даже не будь её… У него теперь была ещё и… болезнь.

Болезнь, которая поначалу потихоньку, а потом всё быстрее и быстрее будет отнимать у него здоровье. До тех пор, пока не отберёт жизнь. Цейтнот был одной из причин, которые толкнули его на решение вопроса с Габиевым. Вернее, цейтнот стал катализатором случившегося. Горохов понимал, что придумал визит к нему домой сам начальник Отдела Дознаний, хотел спровоцировать его на необдуманные шаги. А может, напугать думал. Вот и спровоцировал. Вот и напугал.

«Думаю, на такой мой «испуг» эта сколопендра не рассчитывала! Теперь как бы его банда сама не испугалась. Во всяком случае, до них дойдёт, с кем имеют дело. И что близких моих лучше не трогать».

А с другой стороны…

Горохов был уверен, что это был верный ход. Правую руку всемогущего комиссара, посреди города, хлопнул вместе с охраной. Тут всякий из людей Поживанова подумает как следует, прежде чем предпринять что-то выходящее за рамки. А если он ещё спокойно покинет город, это будет большим и очевидным поражением Поживанова. Вот только…

Наталья.

Теперь к ней нельзя. Ну никак нельзя. Категорически. Там его могут ждать, и даже если не ждут… Он может начать волноваться, начать кашлять… Кровью. Такой визит в её положении ей совсем не нужен. Так что придётся Наташе какое-то время держаться самой. Одной.

«Хорошо, если Митяй с Тимкой ей помогут! — но на них он как раз рассчитывал не сильно. — Безответственные, да и Наташу они оба не любили, она же заставляла их держать дом в чистоте, убирать за собой посуду, выметать из прихожей песок, за что же её любить?». Он думал, что нужно ей позвонить, что-то сказать… И тут же отбрасывал эту мысль. Ей же нельзя волноваться. Так что он решает позвонить ей попозже. Когда она выпишется из больницы. Или он выберется из города. И пока как раз это Горохов и собирается сделать. Ему нужно уйти, залечь в барханы… Или… У него был ещё один вариант. И пока Горохов шёл, он его обдумывал. И пришёл к мысли, что сейчас ему не помешают деньги. И поэтому решил заскочить в один тихий бар, в котором один хороший человек, что был многим ему обязан, держал одну небольшую часть его сбережений.

Из этого бара он вышел с увесистым свёртком, в котором были золотые и серебряные слитки. Слитки были маленькие, но тянули на вполне себе приличную сумму в восемьсот рублей. Деньги могли ему понадобиться в любой момент. Деньги беглецу всегда необходимы. С этим свёртком в кармане он чувствовал себя поспокойнее. И, пройдя немного, стал искать такси.

Он попросил таксиста высадить его в десяти минутах ходьбы от гостиницы и вскоре уже шёл по коридору, разглядывая номера на дверях. У нужной двери он остановился… Прислушался и на всякий случай достал револьвер. Перед тем как постучать, он слегка толкнул дверь… И та сразу поддалась, она не была заперта… Горохов сначала хотел уйти, он даже покосился на соседние двери — не откроются ли и не полезут ли из них люди с оружием…

Уполномоченный даже револьвер поднял, но в коридоре было тихо, двери не открывались, а дверь в номер Миши так и была приоткрыта. И тогда Горохов, заглянув предварительно в темноту помещения, шагнул в номер… И сразу ему многое стало ясно. Несмотря на работающий кондиционер, в комнате висел густой запах серьёзной пьянки.

Уполномоченный прикрыл дверь, запер её и только после этого стал шарить рукой по стене, искать выключатель у входа.

Миша валялся на кровати прямо в одежде.

«Хорошо хоть разулся».

Пыльник не был повешен на вешалку, лежал на стуле, ботинки и портянки валялись возле кровати. Там же валялись две бутылки, в одной было немного дорогой синей водки. Андрей Николаевич глядит на грязные ноги проводника и понимает, что он так и не нашёл времени помыться. Хотя вот прямо тут, в номере, находится кабинка душа, рядом с унитазом. Душ видно, он за пластиковой стеной, от кровати четыре шага. Но нет… Ноги у Миши грязные.

«Человек отдыхает».

Уполномоченный подходит и трясёт Шубу-Ухая за плечо. И тот на удивление быстро открывает глаза.

— А… — пару секунд он смотрит на Горохова и спрашивает пьяно. И, может быть, по маске узнаёт. — О… Андрей, ты?

— Ты идти сможешь?

— Ну смогу, — уверенно говорит Шубу-Ухай, но с кровати не встаёт.

— Ну так вставай. Надо уходить отсюда.

Миша медленно начинает подниматься, он ещё жмурится от света, кряхтит, от него воняет алкоголем, он едва ли проспался; он начинает искать свои портянки и, найдя их, поднимает глаза на уполномоченного и произносит:

— А куда идём-то?

— За веществом, — коротко отвечает Андрей Николаевич.

Миша после этих слов сразу меняется. Он отбрасывает портянки, хватает быстро с пола бутылку с остатками водки…

— Может, тебе хватит? — недовольно спрашивает уполномоченный, но бутылку у Шубу-Ухая не отбирает.

— Это не бухать, это поправиться, — заверяет его проводник и почти мгновенно, едва ли не за пару секунд,