Нас усадили на лавки у дальней стены. Двое целителей, немолодые и привычные, споро взялись за дело. С меня срезали прожженную рубаху и промыли плечо, потом пролечили Духом и наложили мазь, которая сначала начала драть, а после приятно захолодила.

Островская вернулась, когда нас уже перевязали. Встала у входа, скрестив руки, и оглядела нас обоих.

— Турнир вы взяли явно неслучайно, — сказала она. — Это хорошо. Но здесь это значит мало.

Она прошлась вдоль лавки.

— У моря служат подолгу. И за эти годы сильным становится любой — талант не талант. Потому что бои здесь каждый день, и Дух над морем такой плотный, что, если заплыть чуть дальше от берега, со слабым телом можно буквально задохнуться. До Четвертого-Пятого Кругов на таком Духе человек растет очень быстро. Вы, конечно, не слабаки даже по местным меркам, но и зазнаваться не советую.

Она помолчала.

— В общем, не геройствуйте раньше срока, — сказала она и пошла к двери. — Буду ждать вас вечером.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоем в прохладном подвале, перевязанные и выжатые досуха. Миша сидел, привалившись затылком к стене, и медленно дышал, успокаивая тело. Плечо под мазью то жгло, то холодило попеременно. Я разжал и сжал левую руку уже привычным движением. Где-то далеко наверху уже затихали пушки.

Миша отлепил затылок от стены.

— Хорошо подрались, — сказал он.

— Хорошо, — согласился я.

Бок у него под повязкой ходил неравномерно, и говорил он на коротком дыхании, но не было похоже, что что-то серьезно повредил. И в голосе слышалась не только усталость, но и довольство, как и у меня. Недели в поездах и на корабле вымотали нас обоих. Тело жаждало боя, и сегодня его наконец дали, так что злиться на это не получалось.

— Живой вообще? — спросил я.

— Живее, чем был, когда приехал, командир.

Командиром он звал меня все это время без подковырки, без фальши, будто просто называл вещь своим именем. И я к этому привык за дорогу. Я вообще уже почти забыл, что он из правящего рода, и вспоминал об этом, только когда кто-нибудь рядом каменел при произнесении его фамилии.

— Тест мы, выходит, сдали, — сказал я.

— Будем надеяться, что на хороший балл.

После примерно часа тишины дверь скрипнула, вошел один из целителей, тот, что постарше, вытирая руки о застиранное полотенце. Подошел, оттянул мне повязку на плече, заглянул, тронул кожу холодным пальцем.

— До утра не мочить, — сказал он. — Мазь сама сойдет.

Миша повернул к нему голову.

— Что? — спросил он, резко изменив тон по сравнению с тем, каким общался со мной.

Это было для него нормально. Со мной или со старшими по званию или статусу — в общем, с теми, кого он уважал и признавал по выбору или по необходимости, Миша общался вполне нормально, без следа логичной для Кавелина заносчивости.

Но со всеми остальными уже не церемонился. Он не был высокомерным или злобным, не выпячивал свое превосходство и не пытался унизить собеседника. Просто считал, что на тех, кто ниже него, нет смысла тратить время, эмоции и слова.

Я пытался объяснить ему, что в жизни это может еще аукнуться не лучшим образом. Но после нескольких попыток махнул рукой. Он понимал, что я имел в виду, разумеется, но совершенно искренне не признавал мою правоту, и с этим было бесполезно бороться.

— Ребро цело, ушиб, — отозвался целитель, переходя к нему. — Пройдет за пару дней. Тяжелого не поднимай.

— Ясно.

И это еще было нормально: он мог в принципе ничего не ответить и даже никак не показать, что понял.

Целитель осмотрел его бок, перетянул повязку заново, отступил.

— Вы свободны, — сказал он. — Снаружи вас ждут.

Мы оделись, а уже у двери Миша повернулся ко мне, и тон у него сменился, потеплел, будто щелкнул переключатель:

— Слышал, командир? Тяжелого мне нельзя. Поможешь дотащить вещи?

— Не настолько они тяжелые, — хмыкнул я. — Не прибедняйся.

За дверью лазарета начиналась лестница наверх, и с каждой ступенью прохлада подвала отставала, а сверху наваливалось плотное и влажное тепло, как от котла. Я вышел во двор и почти сразу взмок. Солнце стояло высоко, белые стены вокруг отдавали накопленный жар, воздух был соленый, и я чувствовал соль на губах, хотя моря отсюда не видно и идти до него было несколько километров.

Миша рядом одернул на себе рубаху, ту, что купил в Поречье, из пропитанной Духом ткани от зноя, но по нему было заметно, что ткань помогает не сильно.

Нас и правда ждали. У стены, в полосе тени, стоял парень на вид около двадцати семи, худой, с длинными руками, в простой рубахе с закатанными рукавами. Я по привычке окинул его Оком и увидел Дух Третьего Круга. Парень оттолкнулся от стены и пошел навстречу.

— Андрей, — сказал он и протянул руку сначала мне, потом Мише. — Островский. Ольга Петровна вас на меня скинула, велела не потерять. Пойдемте, покажу, где вы теперь живете.

Говорил он легко, по-свойски, и мне это нравилось. Мы пошли за ним через двор.

— Вы у нас ранние, — сказал Андрей на ходу. — Официальный набор из академий только в октябре соберется.

— Сами не рады, — сказал я. — Дорога вышла длинная и довольно скучная, вдвоем-то. Ты сам тоже бывший студент?

— Да. — Он обернулся, пошел спиной вперед, ловко обходя сложенные у стены ящики. — Но этот год будет для меня последним. После того как отслужу, отплатив таким образом Империи за обучение, вернусь в Поречье — там меня род ждет.

Крепость, по которой Андрей повел нам экскурсию, была сложена полукругом. Прямая сторона, ровный срез, упиралась в стену, что отгораживала море, и эта стена была вдвое выше прочих и толще раза в четыре.

Дугой шла стена пониже, та, что держала проход вглубь материка. На фоне материковых Стен ее пятьдесят метров смотрелись почти игрушечно.

Внутри полукруга уместился целый городок. В два ряда тянулись длинные приземистые казармы, между ними даже сейчас, в обеденную пору, дымили трубы кузней. Дальше под навесами стояли мастерские, а к самой морской стене жались склады. Между всем этим по утоптанной земле ходили люди, и в каждом, кого я задевал взглядом, был заметен очень плотный Дух.

— Средний уровень форпоста заставляет