пожал я плечами, тоже на него не глядя. — Я буду ждать вас, первый и второй члены моего клана.

Катя чуть хмыкнула сквозь слезы. Я подумал, что это уже что-то.

* * *

Комнаты, в которых прожил эти турнирные недели, так и не стали моими, и собирать в них было почти нечего. Я выдвинул нижний ящик комода, где лежали смены белья и бритва, потом следующий, с тренировочными формами, и, наконец, верхний, с рубашками и прочей личной одеждой. Форму Вяземской Академии брать не было смысла — на месте все равно выдадут свою.

Немного неуклюже, помогая себе левой рукой, которую уже не носил на перевязи, но которая все еще была замотана в бинты, начал складывать это все в чемодан.

Секира стояла в углу, в чехле из плотной парусины. Черные подпалины с нее я решил не сводить. Так мы были будто бы даже ближе: оба чуть обуглены с одной из сторон.

Броня белого змея была не при мне. Ее забрали мастера столичной Академии, пообещав починить и отправить следом за мной в морской форпост через пару недель. За окном лежал белый город под пасмурным небом.

Я застегнул чемодан, поставил его у двери и рядом поставил чехол с секирой. Сел на голую кровать и уперся локтями в колени. До поезда оставалось еще время, и я просто сидел и ждал, когда придет пора идти.

Перед отбытием в главном зале наступил момент прощания с ребятами. Их поезд уходил в сторону Вязьмы через пару дней.

Артем подошел первым, хлопнул меня по плечу.

— Не забывай меня там. Решу с семьей, выпрошусь — приеду. Не сразу, но приеду.

— Буду ждать, — кивнул я.

Пустой правый рукав Яна был аккуратно подвернут и заколот. Он успел свыкнуться или сделал вид, что свыкся, что у него выходило одинаково убедительно.

— Я тоже приеду, как только разберусь с родом.

— Сначала разберись с рукой, — сказал я ему. — Потом думай про остальное.

— С рукой я уже разобрался, — ответил он спокойно. — Орудовать кинжалом и тенями отсутствие правой не помешает. Тени слушаются головы, а не пальцев. — Он чуть качнул плечом. — Это не потеря руки. Это минус одна привычка и плюс десять новых связок. Поработаю.

Я кивнул, усмехнувшись. В этом был весь он, и спорить было бессмысленно.

Катя держалась чуть в стороне, все еще какая-то прибитая, но, когда я повернулся к ней, вдруг шагнула и коротко и крепко обняла меня сама, ткнувшись лбом в плечо. Я придержал ее за плечи.

— Все будет хорошо, — сказал ей.

Она отстранилась.

— Я уже не уверена. Но удачи тебе, Саш. Правда.

Я повернулся к Наташе. Она посмотрела на меня так, как умела лишь она.

— Дайте нам минуту, — попросил друзей.

Артем тронул Катю за локоть, Ян отступил первым, и они вышли из наших апартаментов, чтобы потом спуститься на улицу и проводить меня до экипажа.

Наташа стояла на костылях и смотрела внимательно и пристально. Я понимал, что на этот раз говорить придется первым и говорить много, но мне не было страшно. Я уже все решил.

— У меня уже был один раз, давно, еще в Мильске, когда я влюбился. И кончилось это плохо. И для нее, и для меня. И из того раза я вынес одну вещь: человек, к которому ты привязался, становится местом, куда тебя можно ударить.

Она хотела что-то сказать, и я качнул головой, прося не перебивать.

— У меня есть цели, про которые не могу рассказать. И есть секреты, которых не могу назвать никому. С прошлой весны я раз за разом сознательно решал быть одному. Чтобы никого не втянуть в то, во что втянут я сам. Чтобы рядом со мной не оказалось того, кого из-за меня достанут.

Я перевел дыхание.

— А потом был теракт, — сказал тише, — и не стало Якова. И при взгляде на Катю я думал, что после этого только тверже уверюсь в правильности быть одному, потому что вот же, вот цена. Вот что бывает, когда подпускаешь человека слишком близко. А вышло наоборот. Жизнь сложна, рискованна и непостоянна. Она может оборваться в любой момент, без всякого спроса. И беречься, откладывать на потом, когда станет безопасно, это значит так и не дожить до этого потом. Безопасно не станет. — Я посмотрел ей в лицо. — Кажется, я в тебя влюблен. Понял это давно и долго жалел, что молчу. Вот, говорю сейчас.

Наташа молчала. Костыли чуть скрипнули, когда она перенесла вес. Молчание тянулось, но я его не торопил. Нельзя было торопить.

— Я тоже, — сказала она наконец.

Два слова, и сказаны они были тихо и почти без эмоций, но оттого весили ничуть не меньше ярких признаний. Если она это сказала, значит, проверила изнутри и убедилась, и теперь это было так же твердо, как все остальное.

— И что мы будем с этим делать? — спросила она, помолчав еще немного.

В этом был вся Наташа. Задача должна быть решена.

— К сожалению, ты поедешь домой, — сказал, вздохнув. — А я поеду на форпост. Между нами будет полпланеты и наши с тобой обстоятельства, которые сейчас сильнее нас обоих. Но через время, когда мы сами сможем распоряжаться своими жизнями, мы посмотрим, чего стоит эта влюбленность.

Она смотрела на меня, и в углах ее губ что-то дрогнуло.

— Это жестоко, — сказала она.

— Я знаю. Но иначе было бы хуже. Да я и не умею иначе.

— Я тоже не умею, — хмыкнула она. — Поэтому, наверное, и сходимся.

Мы стояли близко, на полшага, на те самые полшага, что год висели между нами не сделанные. И я осторожно обнял ее, чтобы не потревожить заживающий живот, а она, все еще будучи чуть выше меня, прислонилась своей головой к моей.

Я подумал, что было бы так сладко и так долгожданно поцеловать ее сейчас. Но не стал.

Потому что от этого расставаться было бы вдесятеро тяжелее. А еще потому, что это было бы неправильно по отношению к Кате и Якову, и я не мог игнорировать этот момент. Ну и потому, что не был уверен, смогу ли остановиться на одном только поцелуе.

Так что я просто обнимал ее, а она обнимала меня, и это было ровно столько, сколько было можно сейчас,