идти. Он выжил. Но ожог оказался слишком сильным, чтобы плоть было возможно очистить и срастить с отрезанной рукой.

Не сделай я тогда того, что сделал, сейчас место Яна бы пустовало, а в морге лежало еще одно тело. Я это знал. И все равно при взгляде на пустой рукав ощущал вину.

— Чешется, — сказал Ян, поймав мой взгляд на рукаве. — Странно это, когда чешется то, чего нет.

— Бывает, — сказал Артем, уже более-менее пришедший в себя и просто выглядевший постоянно загруженным. — У деда так после Стены было. Полноги нет, а пятка зудит.

— Вот-вот.

Он говорил об этом ровно, как о погоде, и я понял, что зла он не держит. Не на меня, ни на кого. Собственно, так и должно было быть. И со временем я перестану испытывать вину. Потому что винить меня было не за что, и Ян первый, кто это сказал бы, заикнись я о чем-то подобном.

На второй койке лежала Наташа.

Она тоже не спала. Лежала на спине, но ей нельзя было двигаться лишний раз и говорить. Живот ей вскрыли, вынули осколок, а еще вынули вместе с ним селезенку, которую тот осколок порвал, зашили и оставили лежать и срастаться. Угрозы для жизни не было.

Она повернула к нам голову и легко улыбнулась.

— Пришли, — сказала тихо. — Хорошо.

— Как ты? — спросил я.

— Лежу. — Она помолчала. — Смеяться нельзя, но как-то и не хочется.

Артем хмыкнул. Мы с ним и правда отделались легко, как и Катя. Но она сейчас была в отдельной палате, и с ней работали другие специалисты, потому что после смерти Якова она пережила сильнейший психологический шок.

Дверь за нами открылась без стука — вошел ректор. Прошел к свободному табурету между койками и сел на него так буднично, будто посещал ребят каждый день на протяжении месяцев.

— Не встаю кланяться, простите, — сказала Наташа, разрезая атмосферу неожиданной шуткой. Похоже, она восприняла запрет смеяться как своеобразный вызов.

— Лежите. Я пришел, потому что узнал, что Саше с Артемом целители разрешили к вам наведаться. Хочу поговорить с вами всеми сразу. Спрашивайте. Знаю, что есть о чем. Отвечу на что смогу.

— Кто это был, в конце концов? — спросил я.

— Нет, не это надо спрашивать вначале, Саша. — Артем подался вперед. — На турнире, который вы же и устроили, под куполом, под охраной, погибло больше тридцати студентов ваших же академий. Где была Империя? Если все так серьезно, если за нами охотятся, почему сверху никто не вмешался раньше, до того, как это произошло?

Ректор не ответил сразу. Он смотрел на Артема, и видно было, что вопрос ему не нов.

— Сколько вам говорили про устройство мира? — спросил он наконец. — Не про уезды и волости. Про то, откуда мир взялся.

Мы переглянулись слегка недоуменно.

— Так я и думал. — Ректор положил ладони на колени. — Этому не учат, потому что знать это незачем, а тревожиться от знания вредно. Но вы заплатили за право знать, так что слушайте. Этот мир не появился сам по себе. Его сделали Маги Империи. Прилетели в нашу звездную систему, нашли планету с водой. Привезли сюда жизнь и расселили людей. Подняли на голой земле поля, развели на ней скот и лес. Воздух, которым вы дышите, тоже сделали они. Все, что вы зовете миром, выстроено чужими руками тысячу лет назад. Собственно, наш календарь ведет свой отсчет с сотворения мира.

— Зачем? — спросил Артем довольно логичный, на самом деле, вопрос.

— Затем же, зачем сеют поле: чтобы росло и приносило урожай. Только поле это далекое, бедное и хлопотное, и держат его без любви. Когда выяснилось, что наша планета не может похвастаться никакими полезными ископаемыми или чем-то подобным, нас тут просто оставили, как оставляют дальний хутор. Мы — так называемый мир третьего эшелона. Предоставленный самому себе, потому что Империи он не нужен.

— То есть мы сами по себе, — сказал Ян с койки. Не спросил, подытожил.

Наташа смотрела в потолок и слушала, не двигаясь.

— Это бы еще полбеды, — сказал ректор тише. — Хутор и хутор, живут же люди на хуторах. Беда в том, что хутор изнашивается.

Он помолчал, собираясь сказать главное, и видно было, что говорить ему это не впервой, но и случается нечасто.

— Дух, с помощью которого нашу планету привели к состоянию, пригодному для жизни, в мире разлит неровно, — сказал он. — И год от года эта неровность усиливается. Из зон, где Духа меньше, он утекает, а там, где больше, его еще прибавляется. И, думаю, о том, что территории Зверей — это как раз то место, где Духа больше, чем на человеческих землях, мне вам лишний раз рассказывать не надо. Это происходит медленно, десятками и сотнями лет. Но Дух человеческого мира с каждым десятком лет чуть жиже, а звериного — гуще. Это значит, что детей с большим даром у нас рождается все меньше, достижение каждого нового Круга или тем более Эфирной Сферы все сложнее, а за Стенами твари выходят все крупнее. Так заведено в этом мире с самого начала, и обернуть это нельзя. Можно только подновлять.

— Подновлять как? — спросил Артем.

— Если из Империи вернутся Маги, создавшие наш мир, и выровняют фон Духа. В прошлый раз это происходило триста лет назад. Но это не решение, а заплатка. И ее поставили не прямо хорошо. Лет на пятьсот-шестьсот отсрочили полное истечение Духа на территории Зверей. Считайте сами.

— Двести, — сказал Ян. — От силы триста.

— От силы триста, — кивнул ректор. — К концу этого срока достижение высочайших Кругов на человеческих землях перестанет быть возможным и Звери рано или поздно дорастут до того, чтобы перешагнуть Стены. И тогда мира не станет. Говоря просто, у нашей цивилизации есть срок годности.

В палате стало тихо. Наташа все смотрела в потолок. Артем сидел, разглядывая свои руки.

— Вы это к чему рассказываете? — спросил я.

Ректор посмотрел на меня, и взгляд его задержался чуть дольше, чем на других.

— К тому, что было позавчера, — сказал он. — Те, кто положил ваших товарищей, знают про срок не хуже меня. И решили его не ждать.

— Кто они? — спросил Артем.

— Себя