Безумец взревел и бросился на меня, а клинок с сияющим сиреневым лезвием пошел наотмашь, длинно, чтобы достать и меня, и Наташу за мной одним резом.

Уходить я не стал. Атака Феди была серьезной, от такой уже просто отмахнешься. Но это не значило, что она стала для меня сложной или опасной.

Огонь на правой ладони уплотнился, сжался до твердой кромки, и я встретил лезвие открытой рукой. Алое пламя поймало сиреневый ветер: они сошлись с сухим, жестким треском, и его магия лопнула, а лезвие клинка было отброшено в сторону.

А я уже шел дальше тем же движением и без замаха ударил его под ребра.

Пламя вошло в него легко, сквозь то лишнее, чем его распирало, прошло насквозь и вышло со спины. Под моей рукой он погас так же сразу, как погас Яков под кристаллом.

Я выдернул руку. Федя постоял удивленно еще полмгновения, будто его наконец догнала какая-то очень простая мысль, и рухнул на разбитые ступени с обугленной дырой в груди.

Я снова обернулся к своим, но мне явно не хотели давать помочь им. На меня бросились со всех сторон разом. Их было много, и шли они сюда, в сектор участников, на тех, кто еще мог встать.

Маги Первого-Второго Кругов из числа зрителей. Любого из них я положил бы играючи. Но в каждом, кто пер на меня, Око видело одно и то же: поверх собственной силы чужеродным слоем сидела чернота. Менее густая и плотная, чем у Феди, она не раздувала их тела, но глаза у всех были такими же безумными.

По ней я их и различал в этой свалке, где лица и формы было уже не разобрать. У кого в энергии стояла чернота, тот шел убивать. У кого нет, тот пытался спасти или хотя бы спастись.

Я не собирался делать скидку на то, что эти люди, возможно, как и я, стали жертвами. К сожалению, не мог себе этого позволить, ведь мне нужно было думать не только о себе, но и о лежащих без сознания ребятах.

Двое зашли спереди, и я снес обоих одним разом плоскостью огня, стараясь не убивать, но и не уменьшая силу атак, рискуя тем, что недобитые встанут. Третий, покрупнее и с чернотой чуть гуще прочих, устоял и полез снова, несмотря даже на обугленную грудь, выставив перед собой грубый щит из спрессованного воздуха.

Я обошел его сбоку коротким шагом и положил ладонь с уплотненным огнем ему на висок. Он осел, и чернота в нем погасла раньше, чем тело упало на камень. А я снова встал так, чтобы за спиной у меня остались все мои.

Унести их я не мог и уйти от них не мог, так что оставалось одно: стоять над ними и не пускать к ним никого. Кровь из Яновой культи все шла. Толчками, в такт сердцебиению, и каждый такой толчок уносил из него жизнь.

Я дождался прорехи, когда передо мной на миг стало пусто, опустился на колено, зажег огонь на ладони и прижал к срезу. Запахло паленым мясом. Ян, не приходя в себя, выгнулся и застонал. Я держал, считая про себя, потому что мало было просто прижечь. Отнял ладонь.

Кровь остановилась. Смотреть Яну в лицо дольше мгновения я себе не дал. Наташу сейчас трогать не стоило. Ее рану держал тот самый кристалл в боку, заткнув собою же пробитое, и жечь там было нечего — только ждать целителей.

Один прорвался сбоку и пошел не на меня, а на Артема. Я достал его огнем — плетью наотмашь через всю спину. Он повалился, не дойдя до цели полушага.

Их гнало вперед не на сильного, а просто в бой, что, с одной стороны, было не слишком удобно, так как приходилось контролировать все пространство, но с другой, наоборот, многих можно было бить без малейшего сопротивления. А любой мой удар, направленный в них, оказывался критическим.

Они валились, я их раскидывал, и рука уже не считала удары. Каменная крошка осыпалась с разбитых ступеней под ногами, скользких от крови, но я держал равновесие не глядя под ноги, потому что глядеть надо было по сторонам.

Кто-то снова полез сбоку. Я сбил его не глядя.

А над ареной в это время шел другой бой.

Краем сознания я ловил это, не отрываясь от своих, потому что невозможно было игнорировать: то, что творилось там, давило на Око само, как давит близкая гроза. Там, в вышине над опустевшим песком, бились по-настоящему страшно.

Судьи, что весь гимн ткали красоту, теперь рвали воздух на части. К ним присоединился ректор и еще кто-то, и они сражались друг с другом и еще с несколькими Магами, в аурах которых я четко чувствовал черноту.

Огонь без света хлестал поперек чаши длинными плетями, кристалл рос целыми стенами в полтрибуны высотой и осыпался градом, ветер сворачивался в воронки, в которые втягивало воздух с воем.

Удары их я не столько видел, сколько чувствовал, и каждый из них на арене стер бы в пыль десяток таких, как я или Михаил. Двое судей гнали черного судью по периметру арены, тот пятился по воздуху и отбивался густо-малиновым огнем. От каждой его контратаки по чаше шла волна жара, достававшая до нас внизу горячим ветром. Это была другая война, не моя, на голову выше всего, на что я способен даже в теории, и все, что я мог — это смотреть.

Зрители, те, кого не задело, рвались к выходам, давя друг друга, и над их головами решалось то, чего они уже не понимали. Око мазнуло дальше, за стену стадиона, и в городе тоже ощущались ауры Магов, уже, правда, не таких сильных — Четвертых-Пятых Кругов.

Их было не один и не два, и горели они во множестве мест, будто сам город был подожжен с разных концов. Значит, нападение не на один стадион: это било по всему, и стадион был только частью, хотя и главной. Но этот город не моя забота, а вот пятеро за моей спиной — да.

Одна из мощных черных аур в вышине вдруг дрогнула и погасла. Кого-то из чужих уже сняли, и значит, «наши» брали верх. Надо только достоять внизу, пока там, наверху, добьют врагов. И будто в ответ на это те, что лезли на меня, полезли злее, торопливее, как торопится тот, кто чувствует, что времени у