не заметили. Тогда я не двинулся. Сейчас накрыл ее руку своей. Она не отдернула.

— Ты сказала, что примешь любое мое решение, когда я объявил, что меня зовут в столицу. Хочу вернуть тебе эти слова. Что бы ты ни решила, я это приму. И хотя пока что от меня больше проблем чем пользы, однажды достигну уровня, на котором со мной придется считаться даже Железным. И если ты решишь, что позиция Железной Сестры не для тебя, я сделаю все, чтобы избавить тебя от нее.

— Спасибо, Саш…

Момент повис. Под ладонью я чувствовал тепло и ее не по-девичьи широкие и сильные пальцы. Где-то в горле у меня встало слово, которое просилось наружу еще с той ночи в библиотеке, а может, и раньше.

Я почти его сказал. Почти попросил ее не уезжать в Вязьму, остаться, поехать хоть на тот же юг. Куда угодно, лишь бы не туда, где ее снова перемелют в должность. Но за этим словом стояло слишком много того, чего она не знала и знать не могла. Тайна, которая весила больше нас двоих.

У меня впереди была Стена, с которой я мог не вернуться быстро и не имел возможности возвращаться без достаточного статуса. Я не имел права тянуть ее за собой в неизвестность. И слово осталось во мне.

Наташа высвободила руку первой. Неспешно, без рывка. Подняла ладонь со скатерти, сложила руки на коленях. Лицо у нее было спокойное, разве что скулы чуть порозовели.

— Поздно, — сказала она, — пойду.

— Поздно, — согласился я.

Мы поднялись. Попрощались коротко и разошлись каждый к своей двери. Ее дверь закрылась чуть раньше моей.

* * *

Чаша заполнялась с самого утра и к полудню стояла полная доверху. Сто тысяч человек, ряд над рядом до самого неба, и от их слитного гула воздух подрагивал ровным низким тоном, какой стоит над большой водой перед грозой.

По всему кольцу трибун горели духовые экраны, и на них плыли гербы и цвета тринадцати уездов, а между гербами вставали выхваченные из толпы лица. Снизу, от поля, к самым верхним рядам тянуло теплом нагретого за день камня и тем особым запахом большой толпы, потом и пылью, какой ни с чем не спутаешь.

Все вяземские участники сидели ближе к северной дуге. Артем считал вслух флаги по кругу поля, и видно было, что считает он, просто чтобы чем-то себя занять. Слева сидела Наташа, сложив ладони на коленях, и изредка обводила чашу долгим взглядом.

Моя левая рука висела на перевязи, не заживала и заживать не собиралась в ближайшие пару недель точно, напоминая о прошедших в столице днях. Завтра или чуть позже нас всех раскидает: меня, Яна и Артема, если они договорятся, на Стену, Наташу, Катю и Якова в Вязьму. А пока мы сидели рядом, и было нам хорошо.

Голос комментатора поднялся над чашей сразу со всех сторон, ровный и усиленный Духом так, что доходил до последнего ряда, не потеряв ни единого слова.

— СОРОК СЕДЬМОЙ ПЛАНЕТАРНЫЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ ТУРНИР ЗАВЕРШАЕТСЯ СЕГОДНЯ!

Чаша ответила ревом, и экраны по всему кольцу полыхнули золотом разом, ослепив на миг.

— ТРИНАДЦАТЬ АКАДЕМИЙ. ЛУЧШИЕ ИЗ ЛУЧШИХ СО ВСЕЙ ПЛАНЕТЫ ТРИ НЕДЕЛИ ДЕЛИЛИ С НАМИ ЭТУ АРЕНУ. ПОБЛАГОДАРИМ ЖЕ КАЖДУЮ ИЗ НИХ!

Он называл академии по очереди, и сектор за сектором поднимался единой волной и ревел в ответ на свое имя, а флаг уезда шел по кругу поля на экранах.

Столичная пошла первой, потом двенадцать уездных по старшинству, и Вяземская встала второй. Мы поднялись, Артем заорал в полную глотку так, что Катя поморщилась и тронула пальцем ухо.

Потом комментатор стал называть награжденных и победителей турнира — в последний раз, перед всей чашей. Затем объявил:

— СУДЕЙСКИЙ СОСТАВ СОРОК СЕДЬМОГО ТУРНИРА!

На экраны крупно, по одному, пошли лица судей.

Я скользил по ним взглядом, неосознанно выискивая того самого, уже успев узнать его имя. Сильвестр Загородский, из одного из небольших волостных родов. Но про себя я продолжал называть его черным судьей.

— ОТКРЫВАЛИ МЫ ЭТОТ ТУРНИР, — голос комментатора пошел мягче, торжественнее, — ВЫСТУПЛЕНИЕМ РЕКТОРА ИМПЕРСКОЙ АКАДЕМИИ СМОЛЕНСКА-КРАСНОГО. ЗАКРОЕМ ЕГО ВЫСТУПЛЕНИЕМ НАШИХ СУДЕЙ. ОНИ ПРИГОТОВИЛИ ДЛЯ ВАС ЗРЕЛИЩЕ.

По чаше прокатился низкий, нетерпеливый гул ожидания. Судьи вылетели из своей ложи — восемь человек, одни из сильнейших людей планеты — и медленно, без всякой спешки, распределились по огромному овалу, встав на равном расстоянии один от другого, лицом к середине.

Среди них, разумеется, занял свое место и черный судья. Чаша притихла разом, как тогда, на открытии. Грянул имперский гимн.

Он поднялся снизу, от поля, тяжелый и слитный, и под него судьи развели руки, и арена ожила. Из ее пола по всему кругу выросли прозрачные, граненые кристаллы и распустились вверх цветами в человеческий рост. Целым полем цветов, где каждый вспыхивал изнутри ровно на свою долю такта.

Между ними поднялась вода и свернулась в широкие ленты, которые пошли виться над полем. В воду вошел огонь, не сжигая, но оплетая ее жгутами, и по куполу побежали отблески — синие с рыжим вперемешку.

У дальней дуги встали из ничего горы в снегу, с их уступов потекли реки — настоящие, живые, срывающиеся вниз сияющей пылью. Но пыль эта не долетала до арены, а таяла в воздухе светом.

Я включил духовное зрение и увидел, как все это держится изнутри: тысячи, десятки тысяч потоков Духа, сплетенных в один огромный узор — каждый на своем судье. И ни один не сбивался и не лез на чужой, ни один не рвал общей ткани.

Черный судья держал свою долю наравне со всеми, управляя вполне обычным рыжеватым пламенем ровно, чисто, ничем не выделяясь из общего узора. В его Духе не было ни единой капли той черноты, какую я ждал увидеть.

А над всем этим, в самой середине поля, медленно собиралось солнце. Сверкающий шар из магии, налитый светом, восходил над ареной выше и выше, и от него по всей чаше пошло живое тепло. Я чувствовал его кожей лица сквозь весь разделявший нас простор. И когда оно встало в зенит над полем, десять тысяч кристальных цветов внизу повернулись к нему разом, как поворачиваются настоящие цветы к настоящему светилу.

Дыхание в этот момент по-настоящему перехватило.

Гимн шел к припеву, к мощному крещендо, и зрелище поднималось вместе с ним. Все, что жило на поле, потянулось к середине, к