зубного скрежета. Выносить её казалось просто невозможным, и Алёна в конце концов со злостью стиснула в руке телефон. Маленькие боковые кнопки врезались в ладонь, и птицы умолкли наконец.

«Я спала или нет?»

Ей было не по себе. Алёна бы отдала сейчас всё на свете, только бы дома каким-то чудом оказалась соседка Лера, третьекурсница с юридического факультета, с которой они напополам снимали квартиру. Снимали даже не целиком – только две комнаты, набитые древней старушечьей мебелью и высокими растениями в глиняных кадках. Третья комната всегда была заперта. Хозяйка квартиры говорила, что там хранятся вещи, принадлежавшие когда-то её матери. А Алёна любила шутить, что там лежит сама забальзамированная хозяйкина мать. И ей казалось это ужасно смешным, пока не пришлось ночевать одной.

Они ведь были прямо там, за стеной слева – запертые на замок остатки чужой жизни.

«Или забальзамированный труп… – пронеслось в голове. – Ч-чёр…»

Алёна вцепилась зубами в нижнюю губу, обрывая мысль.

«Я спала или нет?»

Она так и не могла заставить себя открыть глаза.

Мерный стук, донёсшийся откуда-то с улицы, принялся убаюкивать её. Коммунальные службы, вероятно, опять принялись за работу посреди ночи, и Алёна на миг задумалась о том, что у неё не самая тяжёлая жизнь. Кому-то ведь приходится вставать в три-четыре утра, чтобы долбить асфальт, перекладывать плитку или чистить улицу от листвы и снега.

Она не собиралась ложиться, а потому оставила включённым свет. Свет и какое-то видео на ноутбуке, только бы не сидеть одной и в тишине.

Всё было бы куда проще, ночуй Лера хоть иногда дома. Тишина в комнате делала металлическое постукивание за окном таким громким, что оно эхом отдавалось у Алёны в висках. Она, решив, что лучше уже просто окончательно встать, заставила себя открыть глаза. И встретилась с темнотой.

«Почему…»

В комнате было темно. Вот только Алёна не гасила свет этой ночью. Потому что не собиралась спать. Потому что ночевала в квартире одна и страдала от паранойи.

– ТЫ УМРЁШЬ!

Алёна подскочила на диване, заехав рукой по приставленному к нему табурету. Собственный вопль обжёг глотку, вот только она его не услышала. Ни крика, ни привычных стонов диванных пружин, скрипящих обычно от каждого движения. Нет, вместо этого барабанные перепонки вибрировали под натиском глубокого мужского голоса, то срывающегося на шипение, то бравшего высокие, девчачьи ноты. Он был таким громким, он разговаривал, казалось, прямо в голове!

Алёна зажала уши ладонями, с трудом разлепляя веки. В глаза тут же ударил острый яркий свет пасмурного неба прямо сквозь расшторенные окна.

– ДЭВИД, ГДЕ ЖЕ ТЫ?! – Голос в голове снова взвился до мерзкого, тонкого визга.

И только тогда Алёна наконец почувствовала, как в ладони упираются кончики беспроводных наушников.

– Чёрт! – Она выдернула их и швырнула на скомканное в ногах одеяло.

Голос замолк на полуслове. А Алёна упала обратно на кровать.

«Чёрт».

Она дышала поверхностно, часто и прерывисто, будто пробежала длиннющую дистанцию. Алёна ждала, пока в руках и ногах уляжется дрожь, напряжённо уставившись в потолок. Там в кольце белой гипсовой лепнины переливалась на дневном свету доисторическая люстра. Было светло. Был день.

Она уснула.

Алёна моргнула, а затем сердце, едва успокоившееся, опять бешено застучало. Алёна снова резко села в постели. Судорожно зашарила руками по простыне, под одеялом и под подушкой, пока пальцы не наткнулись наконец на телефон. На вспыхнувшем экране над виджетом с аудиокнигой – остановленной на середине дорожки с «Воображаемым другом» С. Чбоски – смертельным приговором горели четыре цифры: 11:11. И десяток пропущенных звонков от Яны.

– ЧЁРТ!

Она опоздала на экзамен по социологии.

* * *

Даже Кристофер, герой из книги, говорил, что спать нельзя. Не то чтобы она боялась тех же тварей, что и он. Нет. Она в них и не верила. Но верила в кое-что другое.

С ней ничего не должно было случиться. Она делала откупы. Да, баловалась всякими сглазами, картами таро и проклятьями. Но она всегда делала откупы[18].

И всё равно монолог Кристофера, озвученный подскочившим до детского писка голосом чтеца, оказался очень уж своевременным. Кристофер будто… говорил с ней.

«Раз маленькие книжные мальчики начали с тобой болтать, может, всё же стоит нормально выспаться?»

Алёна вот уже двадцать минут бессмысленно таращилась на дорожку аудиокниги. На прямоугольник виджета: длинную чёрную полосу на глазах у Сайори[19]. Будто повязка, маскировочная наклейка на фотографиях жертв в новостях. А Сайори – аниме-девочка с каре и чёлкой, такими же короткими, как у самой Алёны – всё улыбалась и улыбалась с экрана блокировки. Счастливо и жизнерадостно. Даже слишком.

Вагон мотало из стороны в сторону, потому что поезд был старый – на синей ветке таких было полно. А Алёна всё равно не отрывала взгляда от виджета с аудиокнигой, хотя тот и прыгал перед глазами в такт вагону. Алёна никогда не спала в наушниках, и уж тем более никогда их не надевала, когда оставалась дома одна. И все двадцать минут в вагоне метро её мучил лишь один вопрос: какого чёрта этим утром она проснулась от воплей чтеца? Она не помнила, как начала слушать «Воображаемого друга». Не помнила, чтобы вообще хотела его начинать. Сезон экзаменов и ночных Лериных прогулок был неподходящим временем для таких историй. И всё же аудиодорожка демонстрировала, что позади осталась добрая половина книги. Как и когда?

– Посмотри на меня, – прошипел голос в наушниках.

Алёна услышала его так отчётливо, будто и не пребывала всё это время в собственных мыслях. Она моргнула и хотела было перемотать в начало главы, ведь совершенно потеряла нить повествования. Но прежде чем успела сделать это, вагон тряхнуло. Так ощутимо, что сидящий рядом мужчина с размаху врезал локтем Алёне в бок. Телефон едва не выскользнул из пальцев, но она успела сжать его. В следующий же миг голос чтеца, резко усиленный кнопкой громкости, взревел так, что заболели уши:

– Посмотри на меня!

Алёна судорожно сжала кнопку, чувствуя, как собственное лицо морщится в гримасе. От оглушительного рёва уши зудели. Бок от удара соседа ныл, и Алёне вдруг иррационально захотелось расплакаться. Желание до того сильное и неожиданное, что на глазах проступила влага.

– Посмотри на меня…

Алёна с трудом сглотнула липкий склизкий ком, образовавшийся в горле. И незаметно вытерла намокшие глаза, запоздало вспоминая о неводостойкой туши.

«Чёрт».

Алёна шмыгнула носом и украдкой осмотрелась по сторонам. Она ненавидела плакать, особенно на людях. Особенно в таких местах, как метро. Что может быть унизительнее, чем распустить сопли посреди