просто защищает свою семью, – убеждала она себя, глядя, как Котов оседает на пол, теряя силы на глазах. – Он просто… не может поступить иначе…»

Ляле бы грозила смертная казнь. Ладе бы грозила смертная казнь, ведь выйти на неё – проще простого.

«Я просто… защищаю свою семью, – сказала себе Солнцева.

Она тяжело сглотнула. А Котов уже близился к завершению ритуала.

Солнцева ему так и не помешала.

* * *

Удивительно, насколько иначе воспринимались жители Поверхности. Удивительно, как слабы они были против даже самой лёгкой волшбы. Удивительно, какой всесильной Солнцева себя там ощущала. Она никогда прежде не чувствовала ничего подобного. Особенно против жёсткой иерархии Крипты, где ты – никто, если слаб. Где ты никто, если семья твоя – никто.

В Москве всё было иначе. В Москве Солнцева была… всем.

Поднимаясь на Поверхность пять дней кряду, она успела к ней попривыкнуть. К высокому куполу неба и острым солнечным лучам, к калейдоскопу лиц, одежд, звуков и… свету. Открытым пространствам. В первый час они всё ещё могли почти довести её до истерики. И было сложно побороть панику, не сбежать, не уползти обратно под землю, не скрыться от нависающей со всех сторон пустоты. Но страх отступал мало-помалу, становился терпимее с каждой минутой.

Её жертвой – её будущим даром Крипте – была девчонка, заигравшаяся сглазами. Очень плохими сглазами. Она проклинала людей, она наслала смерть. И тень волшбы – тёмная дуга, очерчивающая её силуэт – была заметна даже на расстоянии километра. Солнцева была рада, что наткнулась именно на неё. На Поверхности ей было не место, больше нет. Она принадлежала другому городу с тех пор, как посмела украсть его дары. Волшбу.

Когда Солнцева открыла глаза этим утром – на шестой день после начала Урожайной недели – то поняла, что это случится сегодня. Её последний подъём на Поверхность в нынешнем облике, нынешнем статусе. До торжества Наречения остались всего одни сутки. Скоро всё кончится: сбившийся в комки пух в старой казённой перине, каменная подушка, чужое дыхание по ночам, страх за свою жизнь. И сама безликая неофитка, по ночам надевающая солнечную маску; днём примеряющая чужие личины.

До утреннего обхода было ещё долго. Но давно очнувшаяся от урывочного, неглубокого сна Солнцева не могла больше лежать. Нервное возбуждение, почти исступление не позволяло оставаться неподвижной. Потому что в голове набатным боем стучала лишь одна мысль – «Сегодня».

Она спустила ноги с кровати, воровато озираясь по сторонам. Время слишком раннее – на каждой подушке темнели затылки, перетянутые ремешками масок. На каждой, кроме первых двух коек – те были пусты. Совершенно голы, с них сорвали даже покрывала с серыми полосами. Потому что они теперь были ничейными. Солнцева задержалась взглядом на одной из них – первой, стоявшей почти у самой двери. Это была койка Калининой. Позавчера она просто не вернулась с Поверхности. И никто её не искал, никто ничего не сообщал её семье. Потому что «случившееся в Урожайную неделю останется там же».

Солнцева резко отвернулась от пустой кровати.

Её пальцы привычно огладили узор вышивки на голенищах сапог после того, как она натянула их на ноги. Вышивку-оберег они делали вместе с Ладой, шепча слова простенького защитного наговора. Она скучала по старшей сестре. Она скучала по Солнцеву-младшему, неразговорчивой матери, отцу и деду. Солнцева скучала по дому. И как никогда была полна готовности сделать всё, чтобы туда вернуться. Всё, что угодно.

Лапа рогатого зайца огнём горела, обжигая ключицы. Она пускала тёплые волны кругами от солнечного сплетения. Подгоняла кровь и сердце, делая нервное возбуждение практически невыносимым. Но Солнцева была ему рада – этому сложному чувству, одновременно приятному и неприятному. Она была рада ощутить его снова, потому что после того, что Котов сделал с Калининой, она не могла чувствовать ничего. Совсем ничего. Кроме страха, перешедшего в пустоту.

«Не Котов, – промелькнуло в голове. – Мы оба».

Когда ягинец привёл девиц на завтрак, мужская половина уже полнилась неподвижными неофитами. Их ряды тоже поредели – человек на пять, насколько могла судить Солнцева, изредка бросавшая быстрые взгляды в их сторону.

Скатерть-самобранка неторопливо развернулась на столешнице, когда господин Борис отдал команду. Пёстрая жёлто-красная вышивка на кайме напоминала о доме. У матери Солнцевой была такая же – белая, с мелким геометрическим орнаментом, бегущим по краю.

За столом через проход от Солнцевой пустовал один из стульев. А ещё через проход бесхозными стояли сразу два.

Она не хотела думать об этом.

Никто в подземном городе не знал, что случалось с теми, кто не вернулся с Поверхности. Никто никогда их больше не видел, даже их тел. И никто никогда больше о них не говорил. На место невернувшихся неофитов – чьих-то детей, братьев и сестёр – приходила пустота. Они исчезали с семейного древа, из своих домов и из памяти. Из самой истории Крипты. Будто бы их никогда и не было. И это было так привычно – просто не думать о «маленьких неприятностях», как из года в год их называли старейшины.

Один из стульев за столом через проход пустовал. И Солнцева знала, почему.

Это была её вина.

«Нет-нет-нет, прекрати! – велела себе. – Не думай об этом, не думай о ней».

Она отвернулась, зажмурившись. А когда открыла глаза, уставилась в собственный стол. Самобранная скатерть, чуть сморщившись, выталкивала из себя кушанья. И пока соседки накладывали по плошкам гречневую кашу с грибами и маслом, Солнцева пыталась выровнять дыхание.

«Я скоро вернусь домой. Скоро».

Она заставила себя потянуться за горшочком гречневой каши, когда краем глаза заметила движение далеко впереди. Там, куда сам собою всё возвращался и возвращался взгляд. Изо дня в день. Там, куда она не хотела смотреть.

Тихий гортанный смех Лисова было невозможно услышать на таком расстоянии. Но Солнцева знала его слишком хорошо, помнила наизусть его звучание. И потому хватило одного вида подрагивающих плеч и чуть ссутуленной спины, чтобы понять – тот смеётся. Она не глядя накладывала кашу в плошку, с тревогой наблюдая за сценой, разворачивающейся за столом её детского врага. И чувствовала, как зачастило в груди сердце, как страх, и злость, и стыд – будто огромный змеиный клубок – начинают шевелиться где-то глубоко внутри, разворачивать и сворачивать кольца. Потому что вторым и, вне всяких сомнений, главным участником спектакля за столом Лисова был Котов. Котов, сидящий безмолвно и неподвижно, как и все предыдущие дни. Котов, за чей шиворот сейчас другой неофит методично накладывал гречневую кашу с грибами и маслом. А