вагона? Но пассажиры, оккупировавшие ближайшие места, не обращали на Алёну никакого внимания. Справа – женщина в лиловом кандибобере дремала с выражением крайнего умиротворения. Подставив лицо, будто солнцу, подрагивающему свету помигивающих ламп. Слева – ударивший Алёну мужчина, растопырив локти, играл в шахматы на телефоне. Приложение явно подлагивало, фигуры не сразу вторили движениям его пальцев. И мужчина постукивал по полу длинным носком потрёпанной кожаной туфли.

– Посмотри на меня! – не унимался чтец.

«Да тебя заело, что ли?!»

Алёна раздражённо опустила глаза на экран телефона. На заставке Сайори с чёрным прямоугольником аудиодорожки вместо глаз продолжала улыбаться. А бегунок на виджете, показывающий уровень громкости книги, застыл в самом начале шкалы. На нуле. Звук был отключён.

Алёна похолодела. И одним резким движением выдернула наушники, после чего с силой сжала кнопку блокировки. Спустя пару секунд телефон выключился совсем. Похоронил Сайори в сплошной черноте экрана.

Зажав наушники в кулаке, она втянула носом воздух. Теперь Алёна слышала только шум метро: слившиеся в монотонный гул разговоры, свист ветра, стрекотание ламп и металлический грохот колёс. Ту-тук-ту-тук. Ту-тук-ту-тук. Вагон подрагивал ему в такт, раскачивался, будто безумный.

Алёна откинулась на спинку сиденья, силясь перевести дух. Сердце бешено стучало. Она встретилась глазами с собственным отражением в тёмном окне напротив. Пассажирское место под ним пустовало, так что Алёна видела себя целиком. Чёрное стекло искажало черты лица, будто кривое зеркало. И Алёнины, и застывшей в умиротворении женщины в кандибобере. И насупленного мужчины, сражающегося с заглючившими шахматами.

Лампы над ними замигали сильнее – они полностью гасли через каждые пару секунд. Погружали во мрак половину вагона, а затем снова загорались холодным слепящим светом. Таким, какой бывает только в больницах и школьных спортзалах. И вагонах метро.

– Станция «Площадь Революции», – вдруг разрезал тишину низкий мужской голос. И двери с грохотом распахнулись.

Алёна вздрогнула и заозиралась по сторонам. Поезд стоял. Тишина, повисшая и в вагоне, и на платформе, после того как смолк голос диктора, была всепоглощающей. И странной. А затем динамик на стене объявил следующую станцию, и двери со свистом захлопнулись. Мгновение – и состав уже снова нёсся по чёрному зёву тоннеляя, мимо змеящихся по стенам проводов, будто червей.

– Посмотри на меня.

«Что?»

Ей, послышалось, вероятно. Слуховые галлюцинации – частые спутники бессонных ночей. Поезд тронулся, и Алёна снова уставилась на собственное отражение, вспыхивающее в окне напротив вместе с лампами. И пропадающее вместе с гаснущим светом. Щёлк. И она снова его видит. Щёлк. И вагон погружается во мрак.

Щёлк.

– Пос-с-мотри на меня, – снова услышала она голос, не чтеца – нет. Другой. Прямо у себя в голове. – Посмотри на меня.

Лампы опять погасли. А у Алёны застучали зубы.

«Послышалось, – сказала она себе. – Послышалось!»

Темнота в этот раз держалась куда дольше. А стук колёс сделался гораздо громче. Ту-тук-ту-тук. Ту-тук-ту-тук. Алёна вцепилась пальцами в сиденье по обе стороны от себя – пружинистое, обитое коричневой искусственной кожей.

Её пробила мелкая дрожь. Лампы снова зажглись, наконец. Алёна снова увидела своё бледное, как у трупа, лицо в чёрном окне напротив. А рядом с собственным отражением – женщина в лиловом кандибобере припала почти к самому Алёниному уху.

Алёна оцепенела.

На лице женщины – ни тени прежнего умиротворения. В стекле отражался её крючконосый профиль и поднятый в счастливой улыбке уголок губ. Она смотрела прямо на Алёну, в упор. И из-за скудного освещения казалось, будто у неё вовсе нет глаз – только тёмные провалы глазниц. Как у черепа.

У Алёны отнялись руки и ноги. Она не могла шевельнуться, не могла дышать – только смотреть в чёрное стекло окна напротив. На неподвижную себя. И на женщину в лиловом кандибобере справа, которая вдруг подалась ближе. И ещё ближе. Почти уткнулась в Алёнин висок острым носом. И открыла рот.

Свет снова резко погас.

– Посмотри на меня, – раздался у Алёны в голове незнакомый и искорёженный голос.

Наверное, наушники были ни при чём. Наверное, он всё время был у неё в голове.

Алёна завизжала.

* * *

Она не бегала так быстро, кажется, никогда в жизни. Неслась вперёд, к эскалатору, едва не наворачиваясь на гладкой, скользкой плитке на полу. Она выскочила из поезда, из-под его жутких мигающих ламп, как только диктор объявил «Арбатскую». Протиснулась сквозь не успевшие до конца разъехаться двери в другом конце вагона. Подальше от женщины в кандибобере, оставшейся сидеть на своём месте, беззвучно хихикающей. Алёна затравленно обернулась на неё в последний миг, прежде чем выпрыгнуть на платформу, чтобы убедиться: та её не преследует. Чтобы убедиться, что та вообще существует. Женщина осталась на прежнем месте, но, повернув голову, таращилась прямо на Алёну. Её грудь тряслась, её плечи тряслись, губы – растянуты в широкой улыбке. Широкой и счастливой, прямо как у Сайори на экране блокировки. Над головой женщины всё мигали и мигали лампы, ещё хлеще, чем раньше. Казалось, они вот-вот взорвутся, просыплются на неё пластиковым градом. У женщины было такое странное лицо…

Алёна бежала со всех ног к эскалатору и старалась не думать о том, что лицо жуткой женщины выглядело… будто сползало.

Весь оставшийся до университета путь Алёну трясло. Сердце, едва успокаиваясь, снова и снова срывалось на бешеный ритм, стоило кому-то сесть рядом в вагоне или пройти мимо по эскалатору. Она смогла выровнять дыхание, лишь оказавшись на улице, на поверхности.

«Всё это… вообще было?»

Бессонница – мучение. И дело было даже не в том, что отсутствие сна и бесконечная возня на постели несколько часов кряду – само по себе пытка. А в том, что после нескольких таких дней-ночей-дней-ночей мозги сбоили. Сама реальность сбоила. Стиралась граница между настоящим и ненастоящим, становилось непонятно, что из происходящего – происходило. А что – причуды воспалённого сознания. И когда Алёна подходила к парадному входу Лингвистического университета, то уже не могла вспомнить даже всех черт странного, сползающего – или нет? – лица.

Центральный корпус обладал тем особенным шармом, что хранят в себе все старые здания. Он нравился Алёне, потому что она чувствовала себя здесь кем-то другим. В первые дни здесь её не покидало ощущение, что она ходит среди декораций фильма. Поскрипывающий паркет под ковровой дорожкой, длинные и пустые коридоры и выгоревшая побелка на неровных стенах. Здесь всегда было холодно. Даже сейчас, хотя за окнами с двойными рамами – всё ещё деревянными – стоял июнь. Алёна шла по бесконечному коридору и чувствовала, как покрываются мурашками руки в широких и тонких рукавах сорочки.