проснулся. Но никто из соседей так и не показался из-за дверей. И она, совершенно обезумев от ужаса, ползала по холодной плитке лестничной клетки, пытаясь нащупать ключи.

Ей казалось, что она слышит тихое пиликанье открывающейся подъездной двери четырьмя этажами ниже и эхо чужой размеренной поступи. Казалось, что сердце вот-вот лопнет – так сильно оно долбилось о рёбра. Но в конце концов пальцы наткнулись на холодный металл. И, подскочив с пола, она на ощупь нашла дверь собственной квартиры. В подъезде было настолько темно, будто Алёна ослепла. Она не заметила, что задержала дыхание, пока пыталась попасть ключом в замочную скважину. Получилось только с третьего раза – до того сильно тряслись руки. Дверь отворилась, и, не оглядываясь, не думая о странных, неправильных звуках за спиной, Алёна бросилась в квартиру.

Только запершись на два оборота, она позволила себе выдохнуть. Прижалась спиной к ближайшей стене, слыша приглушённую дробь собственных зубов. Ноги почти сразу подкосились, и она соскользнула на старый паркет, давясь беззвучными рыданиями.

А на лестничной клетке за дверью стоял гулкий перестук приближающихся шагов. Уже не призрачный, уже вполне различимый.

Алёна притянула колени к груди, обняла их руками. И так застыла, затаив дыхание, боясь сделать вдох или выдох. По щекам текли слёзы, быстро и беспрерывно. И она стиснула зубы посильнее, чтобы прервать их нервную неровную дробь. Она слушала. И слушала. И слушала. Как тишина спящего, будто умершего дома сплетается со стуком чужой поступи за входной дверью.

Кто-то остановился прямо за дверью квартиры. И этот древний, обитый подранной и полопавшейся искусственной кожей кусок древесины был единственной преградой между ними – сжавшейся на полу Алёной и… Кем?

У Алёны от недостатка кислорода заплясали жёлтые пятна перед глазами. И в следующий миг воздух со свистом вырвался из лёгких.

«Я заперла дверь?» – вдруг пронеслось в голове.

Её снова прошиб холодный пот. С лестничной клетки не доносилось ни звука. Словно кто-то там тоже замер, затаился, не дышал. Пол, казалось, слегка раскачивался под ней. Только сейчас, оказавшись неподвижной, Алёна осознала, насколько захмелела. Словно выплеск адреналина, беготня по ночном холоду двора-колодца, удар коленями о бетонные ступени ни капли не прояснили рассудок.

Алёна подняла взгляд на глазок, в полумраке коридора едва различимый на тёмной обивке. Смотреть в него не хотелось.

Потихоньку, едва отталкиваясь пятками от зазоров паркета, Алёна принялась отползать назад от двери. В замочной скважине поблескивали ключи на падающем от окна лунном свете. Будто дразнили её: «Прикоснись же, проверь».

«Заперла или нет?» – пульсировала в голове паническая мысль.

Алёна не могла вспомнить.

С лестничной клетки по-прежнему не доносилось ни звука. Но Алёне казалось, что она кожей ощущает чужое присутствие. Чужой взгляд, таращившейся на неё прямо через ободранную дверь.

«Я посмотрю… я посмотрю, – сказала она себе, пытаясь собраться с мыслями, прийти в себя. – И вывозу полицию, если кто-то там есть…»

Пол под ней раскачивался тем сильнее, чем быстрее она отъезжала назад, цепляясь о зазоры паркета заклёпками на задних карманах джинсов. Чем сильнее отталкивалась пятками. От каждого движения квартира шаталась, будто надувная лодка. Ей нужно было проверить, заперта ли дверь, посмотреть в глазок… Но вдруг в голове промелькнула ненужная, несвоевременная сцена из «Леона» – так ярко, будто всё происходило прямо сейчас, наяву. Жан Рено звонит жертве в квартиру, а затем стреляет прямо в дверной глазок.

Алёна судорожно выдохнула.

И на смену этому воспоминанию пришло что-то другое… И вот уже собственное воображение красочно рисовало, как она встаёт и подходит к двери… Как наклоняется к глазку, и длинная острая спица вырывается из него, протыкает и дверь, и её глазницу. Продырявливает голову насквозь и выходит из затылка.

А затем словно ударом электричества её прошибло осознание – телефон разряжен. И если на лестничной клетке действительно кто-то есть… Если всё это не разыгравшееся, растревоженное алкоголем воображение…

Она не сможет позвонить в полицию. Не сразу.

«Чёрт!» – промелькнуло в голове.

Пол качнулся особенно сильно, и то ли пытаясь удержать равновесие, то ли просто окончательно перестав ориентироваться в пространстве, Алёна резко подалась назад. И в следующий миг врезалась затылком в паркет.

* * *

Она распахнула глаза, встречаясь с бледным, исчерченным полосами дневного света потолком прихожей. Тускло-серым, с бегущими по побелке трещинами. Дома стояла тишина. Алёна попыталась приподняться на локтях. Тупая боль прошила затылок, и она едва не повалилась обратно на старый паркет. Но потом глаза сами собою нашли сияющий в темноте, не закрытый заслонкой глазок на двери.

И Алёна заставила себя сесть.

В старых квартирах всегда много икон. В детстве, когда Алёнина семья жила в съёмной крохотной комнатке на самом краю их крошечного городка, она всегда обращала на них внимание. Они тоже были старые, и Алёна всегда разглядывала их, пока засыпала. Это были чужие иконы, да и сам дом – тоже чужой. Когда Алёне было около двенадцати, они переехали в новую квартиру. Чистую и ничейную. И первое, что бросилось Алёне в глаза – не белоснежные пол и двери, не отсутствие мебели. А совсем пустые и голые стены. Новый дом стал в конце концов их домом. Но иконы в нём так и не появились.

Когда они с Лерой заселились в эту квартиру, где-то на самом отшибе в Бауманском районе, первое, что сделала соседка – собрала местные иконы и убрала в сервант, за стекло. Они тоже здесь, конечно, были – в старых квартирах всегда много икон. Лера убрала их, сказав, будто они за ней наблюдают. И нетронутой осталась только одна – на кухне, рядом с запертой дверью, за которой хранились вещи покойной. Они так и не решились её трогать – самую большую и, кажется, самую древнюю. Спустя несколько месяцев Алёна почти перестала обращать на неё внимание, больше не бросала взгляды, проходя мимо.

До этого дня.

Голова болела, не переставая. И кухня медленно кружилась каждый раз, стоило Алёне оторвать взгляд от конспектов. Но хуже всего было то, как на неё смотрела икона. Смотрела странно и осуждающе, и Алёна чувствовала на себе этот взгляд каждую секунду. И когда поднимала голову, когда пересекалась с иконой взглядами, виски взрывались такой болью, что вся кухня вокруг шла мелкими чёрными точками перед глазами. Само сознание будто на миг ускользало. И Алёна злилась. Злилась и очень боялась.

В дверь позвонили. Алёна чуть не подпрыгнула, рефлекторно сметая со стола тетради. В стоящей вокруг тишине, не абсолютной, но давящей, электрическая трель звонка показалась рёвом