Толстая красная нить резко натянулась, и Солнцева крепче обхватила пальцами её конец, не давая выскользнуть.

– Двиньте вперёд!

Она прикрыла один глаз, чтобы лучше сфокусировать взгляд. После чего проследила за направлением нити – от собственных пальцев до тех, что тянули за противоположный конец. Девчонка-неофитка в красной половинчатой маске сидела на корточках через десять кроватей от Солнцевой, почти у самой двери. И всё дёргала и дёргала проклятую нить на себя.

– Вон ту, – скомандовала она, свободной рукой махнув на одну из коек.

У девчонки была причудливая полумаска с бусинным занавесом, на вид – очень дорогая. Верхняя часть походила на лицо – тёмно-красное и глянцево блестящее. Она скрывала лоб и провалы глаз, и резко обрывалась, сменяясь длинными нитями бордовых бус, что тянулись до самой груди. Девчонка принадлежала к семье Калининых, и Солнцева знала, хотя никогда и не присматривалась: каждая бусина в занавесе, закрывающем нижнюю часть неприглядного лица, была маленькой эмалированной ягодой калины. А что ещё знала Солнцева – то, что этой семье дорогу лучше не переходить, потому что вся совершеннолетняя родня занимала лучшие посты в Верховном Криптском Суде.

– Ну? Кто-нибудь сделает это? – Бусы едва заметно покачивались, сопровождая каждое слово Калининой тихим цокотом. – Неровно!

Койки стояли и впрямь неровно: серые горизонтальные полосы на белоснежных покрывалах не складывались в единую линию. И красная толстая нитка, натянутая прямо над рядом кроватей, делала всё только заметнее.

Солнцева скосила глаза на остальных соседок, безмолвно мнущихся у свободной стены. Они оглядывали друг друга, ожидая и выискивая ту, что дёрнется выполнять указания судейской дочки. Но Калинина обращалась ко всем, а значит – ни к кому.

– Великие предки! – Она с силой дёрнула на себя нитку, и Солнцева, всё ещё крепко удерживающая противоположный конец, едва не рухнула навзничь на ближайшую койку.

«Осторожнее!» – хотелось прикрикнуть на судейскую дочку. Но Солнцева благоразумно промолчала.

– Сейчас обход будет! – Калинина резко повернула голову к остальным, отчего бусы опасно затрепетали, колко и громко стуча друг об друга.

Солнцева поспешно отвела глаза, не желая случайно увидеть то, что скрывал за собой их багряный занавес.

– Ты! Воробьева-Соловьёва-Птицева? Как тебя там? – Калинина наконец ткнула пальцем в одну из соседок. – Подвинь койку.

Неофитка в коричневой птичьей маске поспешно отделилась от белоснежной девичьей шеренги у стены. Она обхватила до побелевших костяшек металлические прутья изножья и толкнула койку вперёд. Изголовье с холодным звоном врезалось в каменную стену. А Солнцева, обречённо прикрыв на мгновение глаза, в который раз за последние дни подумала: «Скорее бы всё это кончилось».

– Переборщила! – рявкнула Калинина. – Отодвинь обратно. Да на себя! Нет! Слишком сильно, о Великие предки! Верни назад, вот… нет!.. Да Крипта!

Солнцева ослабила хватку, не позволяя красной нити выскользнуть совсем, но теперь едва удерживая бахромящийся кончик. И невидящим взглядом уставилась на белое покрывало в серую полоску. Такое же белое, как стены, как сарафаны собравшихся в спальне неофиток.

Солнцева не ожидала, что Урожайная неделя будет… такой. Полной мучений и опасностей на Поверхности и необъяснимой муштры здесь, внизу, в казармах Подъёмной башни.

Девчонка в птичьей маске – Соловьёва – поставила наконец кровать как надо. Калинина молча оглядывала результат своих приказов, наматывая красную нить на ладонь. Придраться было больше не к чему – десять коек стояли идеальным рядом, боковина в полушаге от следующей боковины. Во всём этом, как и в безупречно натянутых пледах, острых пирамидках подушек, смысла было немного. Вернее только один – дисциплина, как объяснил в первых же их вечер после дня П. господин Борис – приставленный к ним ягинец. «Процесс перехода, – говорил он, – начинается с дисциплины. Не спорить, не разглагольствовать. Делать, как велено». И хотя Солнцева всё ещё не могла понять, какое отношение заправленная без заломов и складок койка имеет к предстоящему ритуалу Наречения, с ягинцем она не спорила. И делала как велено.

– Во славу предкам! – привычно поприветствовал их господин Борис прямо с порога.

Они едва-едва успели выстроиться у стены полным составом. А моток красной нитки был спрятан Калининой в карман сарафана в последний момент – под скрип отворяющейся двери.

– Да хранит нас их сила! – Хор девичьих голосов был таким стройным, что, если бы их тональность не разнилась, казалось бы, говорит один человек.

Солнцева едва заметно повернула голову, оглядывая шеренгу замерших справа соседок. Они все – в одинаковых белых сарафанах, белых чулках и белых сапогах – практически сливались и со стеной, и друг с другом. И только маски, пёстрыми пятнами выделяющиеся на фоне всего остального, делали неофиток заметными, различимыми. Десять девиц, всего три дня назад обитавшие каждая в отдельной комнате у себя дома. А теперь вынужденные сосуществовать друг с другом в крохотном пространстве.

Когда они оказались здесь в первую ночь после Дня Прощания, их было одиннадцать.

После привычного обхода, в котором господина Бориса сопровождала госпожа Руфина, ягинская знахарка, неофитки ровным строем отправились в трапезную. Вперёд, по тёмному коридору, расширенному волшбой и загибающемуся далеко впереди влево, вторя округлой форме Подъёмной башни. Было в этом всём что-то необъяснимо тревожащее: передвигаться по нему парами и в молчании, слышать тихий перестук каблуков, смотреть на белеющий в полумраке лысый затылок идущей впереди. Да и вообще быть запертыми на тридцатом этаже, между привычной жизнью и Поверхностью; и выбираться только в чужой, верхний город и только в определённые часы. Нынешний порядок вещей ужасно разнился с тем, к какому Солнцева привыкла, как они все, безликие дети Крипты. Разнился и угнетал.

Ей хотелось домой.

Шагая в ногу со своей парой – родственницей в почти идентичной маске, – Солнцева касалась мизинцем её мизинца. Чтобы не сбиваться с шага, не обгонять и не отставать от кузины, не попортить общей картины. В Подъёмной башне всё всегда должно было быть идеальным и ровным. Ряды кроватей в общей спальне и столов в трапезной, строй неофитов, лавки в бане, линии на покрывалах, лежащие по обе стороны от тарелок столовые приборы. Порядок и симметрия – и так во всём. Разумеется, в самом подземном городе тоже царила организованность. И для Крипты, и для самой волшбы симметрия была первостепенна – буквенные цепочки заговоров на стенах и земле всегда образовывали фрактальные узоры, иначе просто не работали. Фракталы вообще были повсюду. И всё же жители не ходили строем по улицам, и Солнцевой дома не приходилось выравнивать столовые приборы, прежде чем приступить к ужину.

В трапезной не было шумно, хотя мужская половина оказалась уже занята неофитами. Те в