Урожайную неделю жили в противоположном конце коридора и пересекались с девицами лишь в общих пространствах – трапезной, рекреации, библиотеке.

За выставленными в идеальной симметрии столами в дальней части зала сидело около двадцати мальчишек в масках. Они держали спины ровными, а руки – на коленях под столом. И молчали. Удивительно, как быстро ягинцы их всех выдрессировали. Солнцевой помнилось, что даже один из них – Лисов – в былые времена умел создавать столько шуму на приёмах, что не справлялась и орава его дядек. А здесь стояла почти идеальная тишина.

– Помедленней! – Кузина, больно сцепив их мизинцы, резко дёрнула Солнцеву назад. – Не хочу остаться ещё и без завтрака.

Их ровный строй замер, едва последняя пара ступила в зал. И Солнцева, погружённая в мысли, едва не влетела в девицу, стоящую впереди. Первая пара, что возглавляла процессию – Воронина и Калинина – не дошла до столов пару шагов.

Скорее всего в такой муштре имелся какой-то смысл. Должен был. Но Солнцевой от неё становилось только больше не по себе. Будто недостаточно было ежедневных подъёмов на Поверхность. Будто недостаточно было самого факта, что они не могут покинуть башню, увидеть семью, родной город. Солнцева с трудом засыпала по ночам, несмотря на ужасную усталость, на волховское истощение. И всё никак не могла избавиться от ощущения уязвимости – и на Поверхности, и под ней: в казармах. Это чувство беспомощности было отвратительным.

Неофитки расселись по своим местам, пронумерованным так же, как и кровати в общей спальне. И только когда все спины в трапезной были выпрямлены, а все ладони – сложены на коленях под столами, господин Борис позволил приступить к завтраку.

Сидящая напротив девица в потрёпанной птичьей мас- ке – Соловьёва – наклонилась через стол в явном намерении что-то сказать. Но кузина Солнцевой резко зашипела:

– Когда я ем, я глух и нем! Молчи.

Двоюродная сестрица вообще была из девиц нервных.

Солнцева едва слышно хмыкнула.

За соседним столом уже вовсю расцветала негромкая беседа. Говорить-то не воспрещалось, нельзя было только шуметь. Но кузина была непреклонна в своей паранойе.

«Не привлекай внимания, не спорь, ни с кем не ругайся, ни с кем не дружи и никому не доверяй», – намертво засели в голове сестрицыны слова.

Солнцева молча пропихивала ложку с творогом в расширяющуюся прорезь маски. И только украдкой поглядывала по сторонам, готовая в любой момент сорваться с места и обороняться. Если понадобится.

Вокруг всё ещё было довольно тихо. Неприятная недотишина, какая бывает только в таких местах, как это, – огромных каменных залах с высоким потолком. Едва различимый шелест голосов и звон столовых приборов сливались в монотонный гул и растекались по пространству вокруг. Ощущения, подобные здешним, Солнцева испытывала лишь однажды – в палатах Центральной Крады, где пылал погребальный костёр её бабушки.

В трапезной царил привычный криптский полумрак, по стенам бежали буквенные орнаменты заговоров, а в нишах пылали свечи. Сегодня самобранные белые скатерти подали им творог с мёдом и квашеный хлеб с киселём. В Подъёмной башне кормили сытно – одно из редких здешних достоинств.

Солнцева перекатывала творог на языке, осторожно подглядывая то за одним соседним столом, то за другим. Потому что – как любила говорить Лада – нужно всегда быть начеку.

Её взгляд зацепился за едоков на другом конце зала. Примерно в двадцати шагах, в мужской половине, сидели два неофита, чья судьба была Солнцевой чуть менее безразлична, чем всех остальных: её детский ночной кошмар – Лисов и замерший подле него младший брат Ляли Котовой. Внимание привлёк именно последний, и первые пару секунду Солнцева потратила на раздумья, почему котовский отпрыск в принципе её интересует. Она заметила за собой эту внезапную привычку – периодически возвращаться к нему мыслями. Быть может, в этом была замешана заячья лапа; страшная тайна, ею порождённая, или клятва жизни, что пришлось дать лавочнице… Солнцева не знала наверняка. Но неприятным открытием стало ещё и то, что каждый раз, стоило ей наткнуться на Котова взглядом – в трапезной, рекреации или коридоре – её заполняло неуместное чувство, которое ощущать совсем не хотелось. Что-то подозрительно напоминающее беспокойство. Оно же охватывало её и сейчас.

Котов сидел неподвижно, со сложенными на коленях руками и идеально ровной спиной, будто и не слышал позволения господина Бориса приступать к трапезе. Чистая ложка лежала возле миски, горка творога, залитая мёдом, оставалась нетронутой. Он смотрел прямо перед собой, и выглядел чужеродно рядом с елозящими соседями. Да и рядом с самим Лисовым, вальяжно развалившемся на стуле напротив.

Это было странно. Едва ли братец лавочницы пришёл уже сытым, едва ли рискнул бы остаться без завтрака перед десятком мучительных часов на токсичной Поверхности.

Картонная кошачья морда медленно повернулась к ней. И хотя на таком расстоянии полумрак трапезной не позволял увидеть его глаз, только клубящуюся в прорезях тьму, – сомнений почему-то не было: младший брат Ляли Котовой уставился прямо на Солнцеву.

Она моргнула и поспешила скосить глаза на затылок Лисова. Не хватало только того, чтобы ей влезли в голову. Она продолжила наблюдать за Котовым краем глаза. И всё то время, пока она подглядывала, Лялин братец был так же прям и неподвижен. Так же держал руки под столом, не ел и не пил, не разговаривал.

Солнцева почти закончила с плошкой творога, когда Лисов вдруг резко обернулся. Быстрое движение, которое едва не заставило её поперхнуться. Солнцева прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться лишь на завтраке и предстоящем очередном подъёме на Поверхность.

«К бесу, – решила она, набивая рот. – Это не моё дело. Не моё дело».

Ведь котовский отпрыск и его проблемы – это и вправду не её дело.

Завтрак для девиц закончился с первой поднявшейся из-за стола неофиткой. Следом за ней господин Борис всего одним жестом велел встать и всем остальным. Суетливая соседка Солнцевой – Соловьёва – в очередной раз попыталась допить едва начатый кисель. И в очередной раз глиняная чашка взорвалась в её пальцах под раздражённым взглядом ягинца.

Общественные бани были Солнцевой не в новинку. Конечно, дома у семьи её имелась водная комната: с глубокой чугунной купальной чашей, мыться в которой Солнцевой нравилось больше, да и было привычней. И всё же и мать, и сестра не раз брали её в общественные городские купели. Лада – для обрядов, мать – на те собрания женского круга, на которые принято приводить дочерей. Так что бани Солнцевой не были в новинку, и всё же здешняя – в самом сердце Подъёмной башни – неприятно