– Вау. Как романтично, – усмехаюсь я, прикладывая руку к сердцу.

– Тебе нравится, когда я такая? – спрашивает она. – Романтичная?

Ее вопрос бьет меня, словно удар под дых, и беззаботная атмосфера, царившая в комнате, улетучивается в черную дыру, сменившись чем-то гнетущим. Кажется, что в воздухе разлилась свинцовая тяжесть, которая давит мне на плечи, вызывая ощущение усталости.

– Я не очень-то верю во всю эту «романтику», – протянув руку, я заправляю ей влажные волосы за ухо. – Но мне нравится то, какие чувства ты во мне вызываешь.

– Даже когда пытаюсь тебя убить? – слабо улыбается она.

– Особенно в такие моменты, – смеюсь я. – Это дает мне повод оттрахать тебя хорошенько, чтобы выбить все это дерьмо.

Она проводит языком по верхней губе, и я с волнением смотрю на ее пирсинг.

– Значит, это просто… секс?

У меня внутри все сжимается от волнения, и я хочу сказать ей, что это не так. Если я и дальше буду с ней трахаться, то не ради дела или собственной выгоды. Нет, я буду делать это, потому что могу.

Потому что я этого хочу.

Потому что я сомневаюсь, что смогу находиться рядом с Эвелиной ине прикасаться к ней.

Я беру ее маленькую ручку и провожу кончиками пальцев по тыльной стороне ее ладони.

– Ты же знаешь, что это не так.

– Правда? – спрашивает она.

Наклонившись, я целую ее подбородок и кладу ладони ей на талию, пониже груди. Эвелина ерзает, пытаясь их сбросить, и я чувствую, как она улыбается.

Мои пальцы скользят по ее телу, и она смеется.

Это длится всего мгновение, но звук ее смеха сотрясает меня, словно электрический разряд в тысячу вольт, разжигая внутри пламя.

– Сделай это еще раз, – требую я.

– Что? – удивляется она.

Я не отвечаю, впиваясь вместо этого пальцами в ее торс, чтобы вновь заставить ее рассмеяться. Она вскрикивает, а затем пытается меня оттолкнуть, с хохотом вырываясь из моих объятий. Я наклоняюсь, осыпая поцелуями ее шею, и все мое гребаное тело тает от звуков ее смеха, который разносится по воздуху, оседая у меня в груди.

Наконец, я отстраняюсь, она успокаивается и с улыбкой смотрит на меня своими сияющими глазами.

Я, черт возьми, пошатываюсь от нехватки воздуха, голова у меня кружится от восторга.

Сноваэта улыбка, настоящая. Такая нечастая и очаровательная.

Я жадно пожираю ее глазами, запечатлевая этот момент в памяти на случай, если больше никогда ее такой не увижу. Осознавая, что в скором времени у меня больше не будет такой возможности.

– Я и не подозревал, что у тебя веснушки, – говорю я.

Она морщит нос, прикрыв лицо рукой.

– Да, обычно их скрывает косметика.

Я беру ее за руку и отнимаю от щеки, чувствуя, как во мне разгорается пламя.

– Они тебе не нравятся?

– Они напоминают мне о моей матери, – отвечает она ровным голосом.

– Разве это плохо?

– Видеть в зеркале женщину, которая не могла смириться с моим существованием? Приятного в этом мало, да.

Язык ее тела меняется, а руки напрягаются, когда она скрещивает их на груди. Черт, она снова замыкается в себе. Прячется подальше.

– Ты всегда так делаешь?

– Фу, – морщится она. – Если бы я знала, что ты планируешь задавать так много вопросов, то не согласилась бы остаться на ночь.

– Я просто пытаюсь узнать тебя получше, – ухмыляюсь я.

Она поворачивается на бок, и опускает голову на подушку, спрятав под ней руки. Ее взгляд скользит по мне, изучая каждый сантиметр моего тела.

– Моя мама была… Я думаю, ей просто не суждено было стать хорошей матерью. Во всяком случае, не дляменя.

Меня переполняют эмоции – никогда еще ничьи слова не отзывались во мне так с такой силой.

– Я самый младший ребенок, понимаешь? Несса и Дороти были запланированными детьми, а вот я… проскользнула вне плана. Я была ошибкой. Досадным несчастным случаем, – она замолкает, глядя куда-то в пустоту затуманенным взглядом. – В детстве меня заставляли каждое воскресенье посещать церковную мессу, я слушала, как священник поэтично рассуждает о Боге, а потом приходила домой и лежала в постели, задаваясь вопросом: «Если мы все созданы по Его образу и подобию, то почему моя мама не любит меня так, как мне бы этого хотелось?».

– Я думаю, что… – осторожно начинаю я, – единственная любовь, которая имеет значение – то, насколько ты сам себя любишь.

Она что-то напевает, покусывая нижнюю губу.

– Да. Возможно. Я уже смирилась с этим, понимаешь? Она бросила нас давным-давно. Когда моего отца посадили в тюрьму, она быстренько сделала ноги. Оставила Нессу растить нас, хотя та сама была еще ребенком.

Какое-то время мы не произносим ни слова.

– На самом деле, моя мама не умерла от рака, – правда срывается с моего языка, это приятное ощущение, и я продолжаю, зная, что вновь подвергаю себя опасности разоблачения, но мне на это совершенно плевать. Эвелина и так знает, что мои файлы фальшивые, и я считаю нечестным врать ей, когда она только что раскрыла мне частичку своей души.

– Ни хрена себе, – произносит она, закатывая глаза.

Посмеиваясь, я притягиваю ее к себе, прежде чем лечь на спину, и она кладет голову мне на грудь, пока мои руки скользят вверх и вниз по ее позвоночнику.

Интересно, слышит ли она, как бешено колотится мое сердце.

– На самом деле, она была наркоманкой. Она никогда… – от эмоций у меня к горлу подступает комок, и я сглатываю, с трудом выдавливая слова. – Она редко бывала рядом, а когда это все же происходило, получалось не очень. В любом случае, я наслаждался этими мгновениям.

Я вспоминаю нашу последнюю встречу. Какими ясными были тогда ее глаза, как сияло ее лицо. Мама тогда выглядела здоровее, чем когда-либо за последние годы. Я был уверен, что она идет на поправку.

– Как стихами? – она водит пальцем по моей груди, и от ее прикосновений у меня мурашки бегут по коже.

– Как стихами, – повторяю я. – А потом однажды она высадила нас у трейлера своей сестры и исчезла.

– Она так и не вернулась, – констатирует Эвелина.

Я качаю головой, ощущая, как кровоточащая рана в моем сердце становится шире.

– Моя мама никогда